— А у меня для вас есть маленькая новость, — сказал он, улыбаясь как можно приветливей. — Не исключено, что вам придется проделать небольшое путешествие. В Берлин. Видите ли, в отличие от нас с гауптманом они заподозрили в вас какую-то крупную птицу. И если и за сегодняшний день мы с вами ни до чего не договоримся, то с первым же ночным самолетом вас приказано переправить отсюда.

Для опытного разведчика провокационность этого хода была вне всяких сомнений. Но это ничуть не смущало Томаса Краммлиха. Он знал: даже молчание разведчицы будет теперь красноречивым. Оно укажет, что она не ведет никакой игры, занимает пассивную позицию и думает лишь об одном — чтобы достойно встретить конец. Случай банальный и для контрразведки не самый приятный, ибо как средство для развязывания языка остаются лишь пытки, что, откровенно говоря, малоэффективно и означает, что вся работа впереди: старые концы у тебя на глазах ушли в воду, а повезет ли еще ухватить новые...

Другое дело — если она заговорит. Значит, не примирилась с положением, значит — игра продолжается. А раз пошла вперед, тут уже все зависит от искусства контрразведчика, сумеет ли он так ловко поставить капкан, чтобы разведчик его не заметил. «Кроме того, — решил для себя Томас Краммлих, — если она заговорит, это будет еще одним подтверждением, что ее задание связано со здешними местами — с Курляндией».

— Так что же, будем продолжать отмалчиваться? — спросил он.

— Позвольте закурить.

Томас Краммлих предполагал, что это может случиться, и все же, услыхав ее голос, он только величайшим усилием воли заставил себя скрыть рвущуюся наружу радость.

Он неловко встал из-за стола, прихрамывая, обошел его, протянул ей сигареты, зажженную спичку. Закурил сам. Подняв на нее глаза снова и увидав, как она держит сигарету, как подносит ее ко рту — особенно, необычно, очень элегантно, как это делают только парижанки, — он вдруг вспомнил, где видел это лицо. Именно там, в Париже... Краммлих даже вспомнил тот странный день и кафе на Монпарнасе, вот только название запамятовал — он там бывал редко, раз пять самое большое за все время, пока они сидели в Париже, расшифровывая дурацкий код, введенный накануне по требованию премьер-министра Великобритании сэра Уинстона Черчилля. Неужели она? Но каким образом? В этой ужасной дыре... Значит, она не русская? А кто же тогда — англичанка? Француженка?..

Сюрприз был столь велик, что Краммлих позабыл на минуту, что надо бы скрывать свои чувства. Удивление, и радость, и сомнение сменялись на его лице с мгновенной быстротой. Потом все это вытеснила решимость.

Томас Краммлих взял пепельницу — голову Мефистофеля — и сдвинул ее так, чтобы она закрыла спрятанный под сукно микрофон. Тихо спросил:

— Вы давно из Парижа?

Разведчица посмотрела на него удивленно. Ее поведение было настолько естественно и спокойно, что Краммлихом опять овладела неуверенность. Но нет, он не мог ошибиться! Это она!..

Почти перестав хромать, он вернулся на место, медленно, словно ставил точку, опустился в кресло и, не скрывая торжества, произнес:

— Так вы давно из Парижа, мадам?

Она продолжала играть превосходно.

— Не понимаю, что вы имеете в виду, — сказала она, потянулась к пепельнице, придвинула ее к себе, стряхнула пепел с сигареты и затянулась снова.

Краммлих молча сдвинул пепельницу на место, поискал глазами другую, но не нашел. Тогда он снова сдвинул пепельницу на край стола, поближе к разведчице, а сверху на микрофон положил папку с делом о расстрелянном подпольщике. Подумал — и поверх папки положил еще одну.

Разведчица внимательно наблюдала за всеми этими манипуляциями.

Забыв о папке, Краммлих прошел через комнату к двери, выглянул наружу, шепнул конвоиру: «Если появится господин гауптман, немедленно мне доложите».