— Информация — мать интуиции, — язвительно парировал Краммлих. — Почему вы скрывали от меня все, что знаете? Зачем подслушивали допросы?

— Мой опыт...

Это уже было слишком. Краммлих даже на крик перешел.

— К черту ваш опыт! С вашим опытом вы уже десять лет в чине гауптмана!

Сказал — и тут же пожалел об этом. Слепой гнев — плохой советчик. Теперь незаслуженно оскорбленным опять оказался гауптман, и центр тяжести правоты переместился к нему.

— Как вы смеете?! — прошептал он в самое лицо Краммлиху и внезапно взвизгнул: — Как стоите!

Краммлих вытянулся по стойке «смирно». Сделал это медленно, нехотя, всем своим видом показывая, что подчиняется уставу, а не «этой грубой скотине Дитцу». Дитц понял и распалился еще больше.

— Щенок! Немедленно отправляйтесь к себе и пишите объяснение. Иначе я приму меры. Я все вам припомню! — отводил он душу в крике. — И никакой папаша вам не поможет, учтите это, господин обер-лейтенант! На него у меня тоже есть материал!..

Краммлих только улыбнулся в ответ.

— Кругом! Марш! — проревел Дитц.

Краммлих повернулся, подошел к двери и, уже держась за ручку, посоветовал, обернувшись через плечо:

— Примите валерьяновые капли, Эрни.

— Вон!!!

— Что же касается отца... — Краммлих пренебрежительно смерил Дитца взглядом с ног до головы. — Вы еще придете наниматься к нему на работу...

День был испорчен бесповоротно. Томас Краммлих заперся в своей комнате и пил какую-то гадкую водку с привкусом алычи, но хмелел плохо. Дождь то затихал, то стучал по подоконнику. Иногда Краммлих начинал дремать, но вскоре просыпался. Под вечер пришел врач, осмотрел ногу. Краммлих выпил и с ним. Есть не хотелось.

Уже совсем стемнело, когда Краммлих надумал прогуляться. Из-за раны он до сих пор не позволял себе этого, теперь решился. Он успешно проделал почти весь маршрут, только в парк не заходил — поздно. На обратном пути встретил знакомых армейских офицеров, они затащили его в свой клуб. Краммлих шел неохотно — в клубе мог оказаться Дитц, который часто проводил там время за вистом, но перспектива провести вечер в полнейшем одиночестве выглядела еще менее привлекательной.

Предчувствие не обмануло — гауптман был в клубе. Томас Краммлих хотел пройти мимо, сделав вид, что не заметил шефа, но когда тот поднял глаза, помимо воли чуть поклонился. Дитц сухо кивнул в ответ. И все же этого было достаточно, чтобы между ними вновь установился незримый внутренний контакт. «Мы связаны одной веревкой, и тут уж, как ни хитри, ничего не поделаешь», — с грустью подумал Краммлих.

Он возвратился к себе рано. Спать не хотелось. Пить не хотелось... Краммлих постоял возле окна, походил из угла в угол... И вдруг придумал, чем заняться.

Он связался с дежурным и попросил, чтобы через десять минут арестантку из шестой камеры вывели в садик, что во дворе контрразведки.

— Кстати, — добавил Краммлих, — ведь там, в задней стене, кажется, есть калитка?

— Калитка охраняется, — объяснил дежурный. — Постоянный пост. А за забором — патруль.

— Прекрасно, — сказал Краммлих, — значит, через десять минут, не раньше.

Время было необходимо Краммлиху, чтобы привести себя в порядок. Он подошел к зеркалу. Хорошо, что перед прогулкой догадался побриться. Но, боже, где он успел так помять мундир! Неужели еще днем, когда пил водку и валялся на диване? Значит, вот такого его видели в клубе... Краммлих огорчился, но не из-за предстоящей встречи с разведчицей — плащ скроет любые изъяны: теперь у завсегдатаев клуба, которых Томас Краммлих презирал, но с чьим мнением не мог не считаться, будет повод позубоскалить на его счет, при случае ехидно посочувствовать: «Наш бедный философ! Как тяжело он переносит временные трудности! Как он опускается.