— Даже так? — Краммлих не пытался скрыть своего искреннего удивления. — Дело нечисто, Эрни. Одно из двух: или это птица уж очень высокого полета, или... или дело идет о такой тайне, что нам и не снилось. Дайте мне дня два подумать...

— Вы начнете допрос через десять минут, — перебил его Дитц, — извольте думать в процессе работы. Я распоряжусь, чтобы вам принесли результаты экспертизы — и с богом!

Дитц схватил фуражку и быстро прошел мимо Краммлиха. Возле двери он задержался на минуту.

— Прошу помнить, что счет идет на часы, в лучшем случае — на дни. Если пройдет крайний срок, русские могут запустить с тем же заданием еще кого-нибудь. Мы не можем рассчитывать только на Цоссен. Надеюсь, это вы понимаете?

Гауптман Дитц, как и все его офицеры, имел в здании контрразведки свою комнату, в которой он жил, когда того требовали интересы дела. Она была удобна: полуторная кровать, маленький письменный стол, два глубоких кожаных кресла, секретер и в нише за ширмой умывальник. Дитц никогда не открывал секретер при подчиненных. Там находился магнитофон, лежали наушники. Один поворот включателя — и можно слушать и записывать все, что происходит в кабинете гауптмана: микрофон был вмонтирован в письменный стол под сукном. Гауптман вовсе не рассчитывал открыть с помощью немудреного приспособления какие-то тайны, но отсюда было удобно следить — вроде бы и не вмешиваясь — за ходом интересующего дела, да и образ мыслей подчиненных становился яснее.

Заперев изнутри дверь, Дитц открыл секретер, включил сеть и с наушниками лег на кровать. Краммлиху он всегда уделял особое внимание. Обер-лейтенант был небесталанен и, несмотря на неблаговидное прошлое, в любой момент мог проявить себя и выдвинуться: у гауптмана это ассоциировалось с другим словом — «подсидеть». Очевидное равнодушие Томаса Краммлиха к карьере не только не успокаивало гауптмана, а, наоборот, настораживало еще больше. «Хитер, дьявол», — думал он и ни на минуту не выпускал Краммлиха из виду.

Ревниво следя за, его действиями и чтобы хоть как-то, хоть в собственных глазах утвердиться в своем превосходстве, Дитц иногда по ходу следствия пытался предугадать поступки и ходы обер-лейтенанта. Вот и на этот раз он загадал: Томас начнет в своей обычной манере — пустит в ход обаяние. Это будет ошибкой, ведь на этом же провалилась моя попытка. А он даже не спросил, как я допрашивал... Может, позвонить ему, пока не поздно?.. А почему он сам не спросил? Самоуверенность надо наказывать.

В наушниках все еще было тихо, но это не беспокоило гауптмана. Ищет ход, злорадно подумал он и тут же услыхал недовольный голос Краммлиха: «Это вы, капрал? Пусть ко мне приведут арестованную из шестой камеры». Нервничает...

Опять тишина. Стукнула дверь. «Добрый день. Прошу вас, садитесь, пожалуйста!» — в голосе Краммлиха прямо-таки искренняя сердечность. «Ну и артист!» — с улыбкой отметил про себя Дитц. И тут же злорадно подумал: «Однако я был прав».

«Несколько минут назад, когда вы были в камере, я наблюдал за вами, — продолжал Краммлих. — Видите ли, я психолог-любитель. Ваше спокойствие, честные, открытые черты вашего лица сразу покорили меня. Вопреки мнению моего шефа, этого прощелыги-гауптмана, который первым вас допрашивал, я убежден, что тут произошло какое-то недоразумение. Видите ли, наш гауптман — типичный неудачник, за всю войну ему ни разу не повезло по-настоящему. Вот он и ловит свой момент. В каждом ему чудится шпион. Мы уже привыкли к этому и только стараемся, чтобы от его решительной руки пострадало как можно меньше невинных людей...»

Дитц вдруг почувствовал, как ему жмут сапоги и воротничок мундира. Он отложил наушники, сел на постели и расстегнул верхнюю пуговицу мундира. Подумал — и медленно стянул оба сапога.