Должна признаться, что ситуация была рискованной. Без сомнения, все могло окончиться плохо, превратившись в манию и психоз – девочка, накачавшись наркотиком, беседует с умершей, воскрешая ее в воображении. Но я так это не воспринимала. Спустя какое‑то время образ матери как бы поблек (наверное, заслоненный собственной моей жизнью, другими занятиями и другими людьми, с которыми я стала общаться и проводить время.), но и потом я словно лучше узнала ее, пусть образ этот и был соткан из наркотического тумана. После этого наркотик всегда присутствовал везде, где я чувствовала себя дома, где за мной ухаживали или же где я сама ухаживала за собой.

Даже самый запас травки уже навевает мысль об одиночестве, о прошлом и настоящем, о вечерах в пятницу в моей амстердамской квартире, когда летом сидишь на полу возле открытого окна после телефонного разговора с Анной, а по иностранному радио, на волнах Би‑би‑си‑3, тихой сапой, как проявление ненавязчивой культурной экспансии, в комнату вползают звуки какого‑нибудь концерта или оперы. Я включаю стереозвук, и музыка заполняет мой мозг, равно как и комнату. Меня ничуть не смущает, что я совершенно не разбираюсь в классической музыке. Мне нравится воображать даль прошлого, из которого она несется к нам – неведомая страна, история которой мне не известна. Одно из преимуществ старости, дающее возможность предвкушать ее даже не без удовольствия, это большое количество свободного времени, когда можно будет научиться ориентироваться в мире музыки.

Возможно, ничего удивительного и нет в том, что в воображаемой этой картине я всегда предстаю одна – постаревший одинокий тинейджер, которому никто и не нужен – ни любовники, ни даже лучшие подруги.

Ну а Лили? Что станет с моей жизнью, если теперь в нее придется включить Лили? Если Анна и впрямь не вернется и нам – мне и Полу – надо будет растить ребенка?

«Она странно говорила... Когда она сказала „до свидания“, голос у нее был такой... печальный, словно она не хочет класть трубку».

Слова, которые она сказала мне на лестнице, донеслись до меня вновь, жалобные, как собачий вой.

Бывает, конечно, что наркотик вызывает и угнетенное состояние, когда удовольствие вдруг оборачивается паранойей, а умиротворение сменяется нервными судорогами.

Я загасила окурок и тихонько начала пробираться обратно в спальню, чтобы посмотреть, как там девочка. Где‑то там, в итальянской ночи, ее мама попала в беду, а я ничем, ничем на свете не могла ей помочь.

Отсутствие – Воскресенье, вечером

Сначала ей захотелось просто‑напросто разбить его. Приподнять столик, швырнуть его изо всей силы в зеркало и смотреть, как брызнут осколки, а столик, проломив стекло, завершит свой медленный полет в соседней комнате; увидеть его лицо, и как брякнется на пол фотопленка и посыплются осколки на него, на аппаратуру...

Желание сделать это было так велико, что, удерживаясь, ей пришлось вонзить себе ногти в ладонь. Что это даст тебе, Анна? – в отчаянии думала она. – Да ничего: сделаешь, и что потом? Ринуться в дыру и пристукнуть его? Даже если и удастся изувечить его так, чтобы он обезножил, все равно выбраться из дома ты не сможешь. Используй свой шанс. Теперь ты знаешь о нем больше, чем он о тебе. Вот ты и воспользуйся этим, сыграй на этом.

Она заставила себя подойти к столу, налила в чашку кофе из термоса. Привычная уютность движений – подливание молока, размешивание сахара в чашке – немного утихомирила ее возбуждение. Она прошла опять к книгам, выбрала одну, на яркой обложке которой была изображена блондинка в красном платье и красной шляпке, на лице женщины играл розовый свет.