Она покрутила головой, и Тревор убрал мокрую руку с ее рта.

— Кто с ним в одной шайке?

— Он иногда прогуливается с мисс Кавердейл. Гуляет с той белобрысой контролершей, которая ушла к Дроверу и Уиллису. Больше из его шайки никого не знаю.

— А кто из мужиков?

— Я узнаю, — сказала она. — Я разузнаю, сынок. Потерпите.

— Кто такая Роза Хэтэуэй?

— В жизни о ней не слыхала.

Тревор достал из внутреннего кармана свернутый в трубочку черновой блокнотик Дугала, отыскал и прочел вслух запись о Розе Хэтэуэй, захороненной на сто третьем году жизни.

— А на это что скажешь? — спросил Тревор.

— Чудно что-то. Я у него спрошу.

— Ты у него не спросишь. Ты все у него выведаешь окольным путем. И ни слова о том, что мы у тебя были, ясно?

— Да он просто дурачится. У него не все дома, сынок.

— Он случайно не приводил с собой Хамфри Плейса?

— Кого?

Тревор вывернул ей руку.

— Нет, в жизни с ним не встречалась, один только раз — в «Гроздьях».

— Ну, а с нами ты еще встретишься, — сказал Тревор.

Он спустился по темной каменной лестнице в сопровождении Лесли и Колли.

— Она себя в могилу сведет, — сказала Мерл, — и все из-за денег. Поутру приходит в бюро, еле на ногах держится — куда же ей работать. Я ей говорю: «Дикси, — говорю, — когда вы прошлой ночью легли спать?» — «По-моему, это мое личное дело, мисс Кавердейл», — говорит она. «Ах, — говорю, — ну тогда будьте добры перепечатать заново эти два отчета — или это тоже ваше личное дело, как вы их напечатали? В одном пять ошибок, а в другом шесть». — «Как! — говорит она. — Где ошибки?» Она ведь будет спорить, пока ее носом не ткнешь. Я говорю: «Там помечено, где ошибки». Она говорит: «Ой!» Я говорю: «Вы всю неделю только зеваете и зеваете вместо того, чтобы работать». А в перерыве, когда Дикси пошла пить чай, Конни мне говорит: «Мисс Кавердейл, Дикси же вечером работает, потому и устает». Я говорю: «Как это вечером?» Она говорит: «Ну да, билетершей в кинотеатре «Дворцовый» с шести тридцати до десяти тридцати, подрабатывает себе на свадьбу». — «Что ж, — говорю, — не удивительно в таком случае, что здесь она без толку место просиживает!» Дугал-билетер пробежал лучом невидимого фонарика по волнистой летней траве парка.

— Осторожнее, мадам. Места за три шиллинга шесть пенсов — направо.

Мерл залилась грудным смехом. Вдруг она села прямо на траву и заплакала.

— Боже мой! — сказала она. — Дугал, у меня была ужасная жизнь.

— Она пока не кончилась, — сказал Дугал, усевшись чуть поодаль от нее. — Может быть, самое худшее у вас еще впереди.

— Сначала родители, — сказала она. — Такие эгоисты. Они думают только о себе. Обо мне они подумать не могут. Им нравится говорить: «Мерл заведует целым бюро в «Мидоуз, Мид», — а до остального им и дела нет. Я решила жить одна — и, конечно, как последняя дура, спуталась с мистером Друсом. А теперь я не могу с ним порвать, вот как хотите. Вот вы явились в Пекхэм, Дугал, и выбили меня из колеи. У меня будет нервное потрясение, я это предвижу.

— Если оно у вас будет, — сказал Дугал, — то я к вам и близко не подойду. Для меня любая болезнь что нож острый.

— Дугал, — сказала она, — я рассчитывала, что вы мне поможете порвать с мистером Друсом.

— Подыщите себе другую работу, — сказал он, — и перестаньте с ним видеться. Это же так просто.

— Да, для вас все просто.