– С-с-сука, – с натугой прохрипел Старцев, – козлина заезжая... Надо было его сразу замочить.

– Да, – сухо согласился Гуннар, – я тоже жалею об упущенных возможностях. Но ведь не все еще потеряно, правда? Ведь это он поведет машину с грузом? Она, кстати, вот-вот должна прибыть.

Старцев скрипнул зубами, не заботясь о том, что может повредить дорогие коронки.

– А кто поведет машину?

– Любой дурак, – сказал Плешивый. – Самое трудное – пересечь границу, но ведь эта трудность, кажется, устранима?

Старцев с трудом перевел дух и огляделся, словно впервые увидел прожектора, машины с зажженными фарами, вооруженных людей... Он начисто позабыл о своем припрятанном козыре, осознав, что и его, и Плешивого Гуннара поставил на грань катастрофы один-единственный человек.

– Слушай, – сказал он, – зачем ему это было надо?

– Например, ради денег, – пожал плечами Плешивый. – Сколько он снял с тебя за свои услуги?

Молчишь? Вот и я промолчу, но позволю себе предположить, что общая сумма составила тысяч пятнадцать – двадцать.

– Похоже на то, – медленно согласился Старцев. – А ведь мы чуть было не.., того. А?

– Ничего, Сережа, – рассмеялся Плешивый Гуннар. – Как это у вас говорят? Сколь веревочке ни виться...

– Все одно конец будет, – закончил за него Старцев. Он испытывал облегчение, словно только что свалил с плеч набитый булыжниками рюкзак. – Ну, блин, дела...

– Да, Сережа, – сказал Гуннар, – да. Надо поскорее покончить с этим делом и обо всем забыть.

Нам с тобой еще работать и работать.

И он дружески похлопал коллегу по плечу.

И тогда припрятанный Старцевым козырь выпал у него из рукава.

... Воробей совершенно измаялся, сидя в развилке, образовавшейся в том месте, где от шершавого ствола старого, неизвестно когда и как затесавшегося в гущу придорожного березняка дуба отходил мощный сук. Он ерзал и вертелся, так и этак пристраивая свой тощий зад, но бугристое дерево не становилось от этого ни более гладким, ни тем более мягким. Комары жрали с таким остервенением, будто кроме него в радиусе ста километров не было ни единой живой души, и вдобавок ко всему стало холодно.

– Что-то стало холодать, – вслух сказал Воробей.

Он мог свободно разговаривать и даже петь – до площадки, на которой собрался народ, было метров сто, там курили, шаркали ногами и переговаривались, и, чтобы быть услышанным. Воробью пришлось бы орать во всю глотку. Орать он не собирался, но вот конец начатой им крылатой фразы так и вертелся в голове.

Воробей понимал, что пить ему больше не стоит, тем более что Старик обещал отвернуть ему голову, если он опять нажрется и пропустит нужный момент.

– Нужный момент! – веско повторил Воробей, воздев кверху указательный палец и опасно покачнувшись на своем насесте. – Не пропустить!

Нужный момент должен был наступить тогда, когда Старик подаст знак. 'Может так случиться, – говорил ему Старик пару часов назад, – что знак подать я не успею. К примеру, они нападут раньше. Тут уж кумекай сам, да смотри, не промахнись'.

Смерть Свата вкупе с выданной Стариком премией с головой погрузила Воробья в пучину запоя, но, едва прослышав о предстоящем деле, он самолично вызвался занять тот пост, на котором находился в данный момент. Более того, идею засады на дереве подал Старику именно он. 'Как финская 'кукушка', – горячась, кричал он, – ку-ку, и в дамки!'

Он почему-то забрал себе в голову, что отомстить латышам за безвременную кончину Свата – его священный долг.