Он свернул на стоянку возле небольшого придорожного кафе на окраине Крустпилса и вступил в сложные переговоры с не знающим русского языка официантом. Доллары, как всегда, послужили лучшим заменителем эсперанто, и немедленно обнаружилось, что официант, хоть и с сильным акцентом, но вполне сносно говорит-таки по-русски и вообще, оказывается, славный парень. Они перекинулись парой фраз – о том, как тяжело жить честному труженику в Латвии, и о том, как несладко приходится такому же труженику в России.

Официант, однако же, был не таким уж честным тружеником, каким пытался изобразить себя в разговоре с Илларионом. Оказалось, что он склонен к получению нетрудовых доходов самыми грязными путями. Выяснилось это очень просто: когда сытый и довольный жизнью Илларион вышел из кафе и неторопливо направился к машине, цыкая зубом и нашаривая в кармане сигареты, к нему вдруг подошли два баскетбольного роста аборигена и без лишних предисловий потребовали деньги.

Пребывающий в прекрасном расположении духа Илларион воззрился на грабителей с веселым удивлением:

– Что вы, ребята, какие деньги? Я еще не успел обменять валюту. Так что латов у меня нет!

В доказательство своих слов он вынул из кармана и продемонстрировал грабителям пачку стодолларовых купюр. Один из них быстро протянул похожую на корабельную мачту руку и попытался выхватить деньги, но Илларион не менее быстро одернул руку в сторону, сохраняя при этом самый наивный вид.

Грабитель пробормотал что-то по-латышски и молниеносно ударил с левой, причем Илларион успел заметить блеск металла и понял, что этот не по годам развитой юноша вооружен кастетом – штукой почти забытой, но не менее опасной, чем электрошокеры или газовые пистолеты. Забродов несильно ударил своего противника в солнечное сплетение и тут же, не дожидаясь нападения со стороны второго грабителя, свалил того точным ударом ноги. Благодушествуя после плотного завтрака, Илларион бил вполсилы, и оба его оппонента, хотя и в должной мере вразумленные, сохранили, тем не менее, способность самостоятельно передвигаться. Проводив их взглядом, Илларион оглянулся на кафе и увидел прильнувшее к стеклу бледное лицо официанта. Илларион погрозил ему пальцем, и лицо поспешно исчезло.

После Крустпилса не знавшему дороги Иллариону стало легче – слева от него очень кстати обнаружилась Западная Двина, или, как называли ее здесь, Даугава, и теперь оставалось только не терять ее из вида – река должна была привести его в Ригу вернее всяких дорожных указателей.

Ориентируясь по реке, то появлявшейся, то исчезавшей по левую руку, Илларион пересек одноименный приток Даугавы и здесь, наконец, ему повстречался указатель, сообщавший, что до цели его путешествия осталось каких-нибудь пятьдесят километров. Как выяснилось в течение ближайшего часа, именно эти пятьдесят километров должны были отнять у Забродова львиную долю затраченных на дорогу денег.

Тем не менее, дорога закончилась, как рано или поздно кончается все на свете, и Илларион, оставив грузовик на стоянке, отправился бродить по городу, поскольку в его распоряжении оставалось еще не менее двух часов, которые нечем было занять.

Город был тот и не тот, каким запомнил его Илларион. Все было на месте: и готические шпили церквей, и замшелые камни Пороховой башни, и Арсенал с Юнгфрау, и стертая тысячами ног брусчатка улиц и площадей, и амбар святого Духа, помнивший идущие на приступ толпы вооруженных чем попало горожан, перед яростным напором которых оказались бессильными сталь и доблесть Меченосцев, – все осталось, как было, за исключением былой пряничной яркости. Город перестал быть точкой на карте огромной страны, помеченной крошечным изображением готического собора, куда толпами съезжались туристы, чтобы поглазеть на невиданные чудеса, отведать взбитых сливок, запивая их бальзамом, и повздыхать о том, как строили в старину. С города словно содрали яркую обертку, и он, стиснув зубы, зажил обыкновенной жизнью, в которой ночь темна, камень – стар, а человек вынужден добывать хлеб насущный в поте лица.