— А это возможно? — засомневалась Надя.

— Заодно и проверим, — чуть улыбнулся Василий.

Изображение на большой грани замутилось, потом пошло черными и белыми полосами. Еще через двадцать — двадцать пять секунд полосы стали постепенно бледнеть и сделались почти прозрачными, а потом грань отразила полутемные стогны Царь-Города. Насколько можно было понять, грабежи и бесчинства уже прекратились, а по улицам патрулировали смешанные отряды из стрельцов и людей в обычных кафтанах — что-то вроде народного ополчения или старого доброго ДНД.

— Ну, слава Богу, что еще так, — с облегчением вздохнула Чаликова. — Хоть какой-то порядок. Интересно, кто там теперь у власти?

И хотя Надя сказала это, обращаясь как бы и ко всем, и ни к кому, кристалл тут же «вывел на экран» некое маловыразительное помещение, где за столом восседали несколько человек, среди коих Дубов и его друзья тут же узнали Путяту.

— Ч-что это значит? — дрожащим голосом проговорила Чаликова. — Его же съели?..

— Ну, насколько я понял, господин Херклафф не только людоед, но и колдун, — дельно заметил Серапионыч. — Сначала съел, а потом, так сказать, восстановил съеденное.

Василий вглядывался в грань кристалла, но сходу удалось определить только двоих — Рыжего и Патриарха Евлогия. Главный водопроводчик сидел с каменным выражением лица и, казалось, был погружен в глубокие думы, а Патриарх поглядывал на Путяту с какой-то, как показалось Дубову, боязливой неприязнью.

Рядом с царем примостился неприметный с виду господин, на которого Василий даже не обратил бы особого внимания, если бы не узнал в нем того человека, что суетился на похоронах отца Александра и про которого Чумичка говорил, что он — из той же шайки, глава которой покоился под развалинами Храма на Сорочьей улице.

И лишь про пятого за столом Дубов мог с уверенностью сказать, что видит его впервые. Это был человек средних лет с умными выразительными глазами и слегка восточными чертами лица. Одет он был так, словно угодил на царское совещание откуда-то из ночлежки или даже острога — на нем было рваное нищенское рубище, прикрытое роскошной шубой, явно у кого-то одолженной. Но несмотря на все это, остальные смотрели на странного оборванца с уважением и даже немного заискивающе.

Речь шла о предметах скорее нравственного свойства.

— Почему дела у нас в стране идут через пень-колоду? — задавался вопросом Путята. И сам же отвечал: — Потому что мало внимания уделяем воспитанию наших подданных, мало приобщаем их к высокому искусству… Господин Рыжий!

— А? Что? — вздрогнул Рыжий, оторвавшись от своих раздумий.

— Вы, кажется, последним из нас видели князя Святославского, — продолжал царь. — Знаете, где он теперь? Мне он нужен.

— Боюсь, Государь, что теперь от Святославского много пользы не будет, — все еще думая о чем-то своем, сказал Рыжий. — Его надо брать утром, когда он опохмелится, но не успеет загулять по новой…

— Ну хорошо, утром так утром, — согласился Путята. — Глеб Святославович, вы уж проследите, чтобы князь с утра не запил. А то знаю я его!

— Проследим, Государь, не изволь беспокоиться, — откликнулся «неприметный господин». — Разрешите полюбопытствовать, на что он вам так срочно понадобился?

— Ну, я ж говорил, наша главная задача — привлечь народ к искусству. Как вы думаете, ежели бы люди были бы приобщены к полету Высокого Духа, то они учинили бы сегодняшние бесчинства?

— Еще как учинили бы! — ляпнул Рыжий.

— А вот и ошибаетесь! — с азартом подхватил Путята.