|
— Оборону организуем мы, — сказал Хейнрих. — Идем туда.
Проплутав довольно долго по переулкам, они вышли к воротам. Свалка винтовок.
Ополченцы, человек десять, дулись в карты, сидя на земле. Хейнрих нагнулся на ходу, сгреб карты, сунул себе в карман, не сводя глаз с игроков. Зашагал дальше, вышел за ворота, осмотрел позицию снаружи. Мануэль нашел почти прямую ветку, она заменила ему стебель укропа: нужно было привести в порядок нервы: при виде брошенных винтовок он шалел от бешенства.
— Сущее помешательство, — сказал Хейнрих. — Здесь на крышах и балконах можно продержаться до тех пор, пока фашисты не подвезут артиллерию.
Они вернулись в город. Генерал все разглядывал крыши.
— Вот несчастье, что я не знаю испанского, черт побери!
— Зато я знаю, — сказал Мануэль.
Они с Эрнандесом принялись отбирать людей, расставляли по местам, посылали за боеприпасами, распределяли все пригодное оружие, оказавшееся бесхозным, между стрелками, которые уже были расставлены. Нашлись три ручных пулемета. Через час ворота превратились в оборонительную позицию.
— Ты подумаешь, что я болван, — сказал Хейнрих, — но теперь нужно, чтобы они запели «Интернационал». Все они в укрытиях и друг друга не видят, пусть хоть голоса услышат.
Обращение на «ты», принятое среди коммунистов, ничуть не уменьшало властности интонаций Хейнриха.
— Товарищи! — заорал Мануэль.
Отовсюду — из-за углов, из окон — высунулись головы. Мануэль затянул «Интернационал», чувствуя, что ему мешает ветка — вся в листьях: ему не хотелось выпускать ветку из пальцев и тянуло отбивать ею такт. Пел он очень громко и, поскольку обстрел Алькасара почти прекратился, его было слышно. Но ополченцы не знали слов «Интернационала».
Хейнрих был ошеломлен. Мануэль ограничился припевом.
— Ну и ладно, — сказал Хейнрих с горечью. — Часам к четырем мы будем в Мадриде. До тех пор продержатся.
Эрнандес грустно улыбнулся.
Мануэль назначил командиров, и все трое отправились к воротам Солнца.
За три четверти часа ворота были укреплены.
— Вернемся к воротам Висагра, — сказал Хейнрих.
Из приоткрытых окон все чаще слышались выстрелы фашистов. Но толчея прекратилась: за час из Толедо ушло более десяти тысяч человек. Город пустел, подобно тому как истекает кровью раненый.
Машина Хейнриха стояла в запертом гараже.
— Поезжайте сразу же, — сказал Эрнандес. — Не мешкая…
У двери ждал офицер с маленькими усиками.
— Мне сказали, вы едете в Мадрид. Я срочно должен там быть. Можете вы меня взять?
Он показал служебное предписание. Сначала поехали к воротам Висагра. Вел Мануэль. На каждом пороге — брошенные винтовки. Когда машина затормозила на повороте, одна дверь приоткрылась, чья-то рука потянулась к винтовке. Хейнрих выстрелил, рука отдернулась.
— Испанский народ оказался не на высоте… — сказал офицер с усиками.
И снова во взгляде генерала появилась та жесткая пристальность, которую уже дважды замечал Мануэль.
— В ситуациях, подобных этой, — сказал Хейнрих, — всякий кризис — всегда кризис командования.
Мануэлю вспомнился Хименес. И еще вспомнились ополченцы, их можно было видеть на любой улице Мадрида: озабоченные и старательные, они учились шагать в ногу, как учатся читать.
Когда они вернулись к воротам Висагры, Мануэль вышел из машины, окликнул часовых. Никакого ответа. Он снова позвал. Молчание. Он поднялся на верхний этаж первого же дома, откуда видны были крыши. |