|
Ибо при всем мужестве Эрнандеса было одно слово, которое он не смог бы произнести: пытка.
Полицейский все еще размышлял.
— Вопрос личного характера, — сказал он наконец.
Под окном снова прошли заключенные.
— Странная мысль для офицера, — снова заговорил полицейский, — лучше бы в церковь ходил.
— В ту пору он не был на действительной службе.
Эрнандес не улыбался.
— А мелкие черточки?
— Мелкие черточки ничего не означают. Тема разговора напрягла нервы моему собеседнику, вот и все.
Эрнандес говорил не вызывающе, а рассеянно.
Звонок. Вошел один из охранников.
— Можете идти, — сказал офицер.
Эрнандес все еще думал о Морено. Здесь же, в Толедо, сидя за тем же столиком весною (времена куда боле давние, чем времена Сида), он слышал фразу Рамона Гомеса де ла Серны: «Признаю, что человек происходит от обезьяны по тому, как он щелкает и грызет арахис…» Где оно, время шуток? Эрнандес отдал честь, шагнул к двери.
— Стой! — заорал в ярости полицейский.
— Касательно вас были отданы особо благожелательные распоряжения, но…
Эрнандес, который был всецело поглощен воспоминаниями, услышав привычно военную интонацию формулы «можете идти», отдал честь, как последние два месяца отдавал ее здесь, в Толедо, — сжав кулак. Неужели сейчас начнется дискуссия еще и на эту тему?
— «Благожелательность» в камере смертника… — проговорил он. — И почему, кстати, «особые распоряжения»?
Офицер поглядел на него, то ли изумившись, то ли выйдя из себя:
— А вы сами как полагаете, почему? Ради ваших прекрасных глаз?
Потом под влиянием какой-то неожиданной мысли он погрозил указательным пальцем, словно желая сказать: «Со мною бесполезно осторожничать», улыбнулся и проговорил:
— Я в курсе…
— Чего? — спокойно поинтересовался Эрнандес.
Фашист подумал, что он, похоже, немного не в себе. Красный, одно слово.
— Все дело в том, как вы отнеслись к командованию Алькасара, само собой.
От омерзения с ума отнюдь не сходят. Эрнандес вдруг почувствовал, что на щеках у него грязная щетина за четверо суток и ему от нее жарко. Он больше не улыбался, и лицо его казалось не таким длинным. Рука, лежавшая на краю стола, сжалась в кулак.
— Пожелайте, чтоб та ситуация не повторилась, — сказал он, глядя на полицейского и упираясь кулаком в стол. Плечо его дрожало.
— Не думаю, что подобный случай представится вам повторно.
Эрнандес ответил только:
— Тем лучше…
— Вопрос личного характера… Почему вы сохранили эту купюру?
— Их обычно хранят, покуда не истратят…
Вошел еще один офицер. Полицейский передал ему купюру. И охранник отвел Эрнандеса в одиночку.
Глава десятая
Эрнандес снова проходит по улицам Толедо. Приговоренные связаны попарно.
Проезжает автомашина. Идут две девчушки. Старуха с кувшином. Еще автомашина, с фашистскими офицерами. Все ясно, думает Эрнандес, я приговорен к смерти за «участие в вооруженном мятеже». Еще одна женщина, в руке сумка с продуктами, а вот другая, у нее в руке ведро. Мужчина, у него в руках ничего.
Живые.
Все умрут. Одна его приятельница умерла от рака крови, он видел ее незадолго до смерти, тело у нее было того же цвета, что ее каштановые волосы; и она была врачом. Один боец в Толедо был раздавлен танком. А какова агония при уремии… Все умрут. |