|
— Бывший командир мотоколонны, — перешептывались в толпе.
— Веди сам!
— Не умею, но знаю, что такое машина, потерявшая управление. Те, кто за отъезд, берут на себя ответственность за жизнь двух тысяч товарищей. А раненые?
К счастью, машинист-доброволец доверия не внушал.
— Так чего? — кричали в толпе.
— Говори давай!
— Разродись!
— Топать пешком?
— А если нас отрежут?
— Верно, что в Навалькарнеро фашисты?
— А что, если…
— Остаемся здесь! — проорал Мануэль.
Толпа подалась вперед и тут же отхлынула в угрюмой, изнуренной ярости. Сотни рук взметнулись над головами, замельтешили в воздухе, подобно колыхавшимся над ними листьям, потом снова исчезли в сутолоке.
— Мы уже два дня как не…
— Мавры вот-вот припрутся!
Мануэль знал, что интендантства в Аранхуэсе нет.
— Кто выдаст нам жратву?
— Я.
— Кто устроит спать?
— Я.
Прямо тебе волнолом; но Мануэль не был уверен, что волны не пересилят.
— Легче расколотить мавров, чем добраться до Мадрида на поезде без машиниста, — крикнул он.
Над толпой снова взметнулись руки, но пальцы сжаты в кулаки. Не для приветствия.
— Через четверть часа мы будем расстреляны, — сказал вполголоса Лопес, успевший тоже вскарабкаться на автомобиль.
— Плевать. Лишь бы ноги их не было в Мадриде.
Мануэлю вспомнились слова Хейнриха: «Во всякой ситуации всегда есть хоть какой-то положительный момент; все дело в том, чтоб найти его и пустить в работу». Он снова заорал:
— Лозунг компартии — безоговорочная воинская дисциплина. Кто коммунист, подними руку!
Они, однако, не спешили выдать себя. Мануэль заметил, что у маленького лысого машиниста, стоявшего рядом с ним, партийный значок — звездочка.
— Винтовка где? — спросил он. — Коммунист винтовки не бросит.
Тот поглядел на него и сказал без малейшей иронии:
— Случается и такое, сам видишь…
— Тогда он вылетает из партии. Давай значок.
— Да бери, дружище, не ори так, вот, на кой тебе?
Семь-восемь звездочек упали на крышу автомобиля, слабо и жалостно звякнув.
— Через пять минут нам продырявят головы, — сказал Лопес.
— Духу не хватит.
Мануэль снова закричал во весь голос, но замедлил темп, чтобы его наверняка расслышали:
— Мы поднялись против фашизма с оружием в руках. Все мы знали, что можем умереть. Встреть мы смерть в Сомосьерре, мы бы приняли это как должное. Из-за чего все переменилось? Из-за неразберихи.
Правительство и партия сказали: воинская дисциплина — это главное. Мы оба — командиры, мы берем ответственность на себя.
С неразберихой покончено.
Нынче вечером у вас будет еда.
Вам не придется ночевать под открытым небом.
Оружие и боеприпасы у вас есть.
Мы победили в Сомосьерре, победим и здесь. Будем драться так, как дрались там, и победа наша!
Держать оборону на реке легко, а танкам ее не одолеть.
— …леты… леты…
— А самолеты? — прокричал десяток голосов.
— Завтра с утра рыть окопы.
Обеспечить подземные убежища.
Использовать холмы.
Нечего думать о том, что можно будет отыграться, сражаясь в Мадриде, Барселоне или на Северном Полюсе.
Нечего думать и о том, что можно смириться с победой Франко и двадцать лет потом жить в страхе, дрожа, что донесет какая-нибудь шлюха, соседка или священник. |