|
Но насчет того, как поставлено дело, прошу прощенья, дерьмово! Нас вытаскивают сюда, чтобы послать в бой, и держат двое суток без самого необходимого. Сорок восемь часов без бритвы! Хватит, сыты! Понятно тебе?
Скали молчал, глаза за очками щурились от отвращения.
— Ты всерьез? — с другого конца столовой послышался голос, на который все обернулись.
С того дня, как Хайме в последний раз вышел из самолета, он никогда не обращался ко всем сразу, а разговаривал лишь с соседями по столу, с теми, кто подходил к нему; сейчас, казалось, к нему вернулся прежний голос, тот самый, который пел когда-то песни, но сейчас этот голос звучал приглушенно, словно и в нем что-то ослепло. Все летчики знали, что каждый вылет грозит им таким же ранением. Хайме был их товарищем и в то же время наглядным напоминанием о самом страшном, что, может быть, готовит им судьба. На крупном носу сидели черные очки, рука водила по столу снизу, чтобы незаметно было, что он передвигается на ощупь, — Хайме шел мимо пустых тарелок, и «пеликаны» отодвигались от него, словно боясь прикосновения.
— А те, кто сидят по окопам, — сказал он тише, — те бреются?
— Ты, — процедил сквозь зубы Леклер, — рыцарь Интернационала, только не действуй нам на психику!
Скали, стоявший четырьмя-пятью метрами левее, у стены, подтянул форменные брюки — решительно, слишком длинны, — не сводя с Леклера глаз. Тот пошел на него, отвернувшись от Хайме, который продолжал путь, придерживаясь снизу за стол.
— Мне осточертели игрушечные пулеметы. Осточертели. У меня-то все, что положено мужчине, на месте, я согласен на роль быка, но роль голубка не по мне. Ты хорошо меня понял?
Скали, уже не представляя себе, чем его пронять, пожал плечами.
Леклер тоже пожал плечами, передразнивая его; он был в ярости, стиснул зубы.
— Плевать я на тебя хотел. Понятно? Плевать я на тебя хотел.
Теперь он наконец смотрел Скали в глаза, и физиономия у него была самая угрожающая.
— А я на тебя, — проговорил Скали неуклюже. Он не умел толком ни приказывать, ни драть глотку. Интеллигент до мозга костей, он хотел не только объяснить, но убедить; кулачная расправа вызывала у него физическое отвращение, и Леклер, нутром чувствуя это отвращение, принимал его за трусость.
— Нет, это я на тебя плевать хотел. А не ты на меня. Понятно тебе?
Поль вспоминал тот день, когда они, все вместе, дожидались первого самолета с ранеными.
— Salud! — крикнул Маньен; он стоял в дверях, подняв кулак в знак приветствия, и ветер трепал ему один ус.
Пройдя между «пеликанами» — кто смотрел хмуро, кто с облегчением, кто изображал равнодушие — он подступил к Леклеру.
— Был при тебе термос?
— Неправда! Не было!
Леклер орал негодующе, тоном оскорбленной добродетели; он с восторгом предвкушал несправедливое обвинение в пьянстве, поскольку испытывал величайшую потребность в том, чтобы обвинение в бегстве также оказалось несправедливым.
— Не было? Зря, — сказал Маньен.
Пилоту, павшему духом, он предпочитал пьяного пилота.
Леклер не знал, что сказать, растерявшись, словно сбился с пути.
— Экипаж «Пеликана» немедленно отправляется в Альбасете, — крикнул Маньен. — Грузовик у двери.
— Грузовик, еще чего, грузовик! А почему не тачка? Хочу легковуху, — сказал Леклер, на физиономии у которого снова появилось ненавидящее выражение.
— Даже уложиться не успеем!
Протестовал бомбардир. Что укладывать? Все знали, что экипаж прилетел на самолете даже без зубных щеток. Маньен пожал плечами. |