|
Хорошо, допустим, я слишком стар для пилота. Но велите дать мне тряпку и оставьте меня помощником механика, кем хотите. Только при машине. При машине.
К ним подлетел Сембрано, размахивая правой рукой.
— Слушай, Маньен, сейчас же нужен один самолет в Сан-Бенито… Они двигаются к Бадахосу…
— Гм… да… да… Ты знаешь, что истребители в полете. Как же без истребителей?
— Я получил приказ: три самолета, а у меня только два «Дугласа».
— Ладно, ладно. Это моторизованная колонна?
— Да.
— Хорошо.
Он снял телефонную трубку. Сембрано убежал, выпятив нижнюю губу.
— Так как же, товарищ Маньен? — сказал Дюгей. — Как же со мной?
— Гм… ладно, договорились, вы остаетесь. Погодите, я что-то забыл…
Он ничего не забыл: перегруженность работой стала как бы его привычным состоянием, как сама эта фраза, однако действия его были четки.
Дюгей вышел; его сменили несколько пройдох: со свидетельством пилотов спортивных самолетов они готовы приступить к тренировкам. Затем несколько падких на деньги субъектов, явившихся ради большого жалованья наемников и твердо решивших сачковать. Все они, получив энергичное напутствие, взяли обратный курс на Пиренеи.
Вошел Хайме с Коротышом, путавшимся у него в ногах. Маньен не ждал его.
— Товарищ Маньен, я хотел вам сказать… я пришел к вам не как переводчик, а… Словом, вот что: конечно, пробный полет Марчелино не… Только вы, может быть, не знаете, товарищ Маньен, что Марчелино отсидел два года в тюрьме при фашистах…
Маньен дружески слушал этого верзилу в тесном комбинезоне, с выпуклым лбом, выдающимся подбородком, очень горбатым носом; забота о друге бессильна была изменить суровые черты его лица и только смягчала взгляд.
— Он был пилотом на гидроплане. Так вот, после смерти Лауро де Бозиса он сбрасывал листовки над Миланом. Ясное дело, самолеты Бальбо его сбили, ведь он был на спортивном самолете. Его приговорили к шести годам, он бежал с Липарских островов. Он не водил тяжелых самолетов со времени суда, а истребителей — после того, как ушел из итальянской армии. Он просто… убит. И я хотел вам сказать, товарищ Маньен, никак не вмешиваясь в ваши распоряжения… конечно, не пилотом… но если бы вы смогли как-нибудь устроить его, это порадовало бы наших испанских летчиков.
— И меня тоже, — сказал Маньен.
Хайме вышел; входил капитан Мерсери. И ему было под пятьдесят. Прямые седые усы на обветренном лице, вид старого пирата, сознательно подчеркнутый, сапоги и штатский костюм.
— Что же вы хотите, месье Маньен, это вопрос техники. Вот, техника…
— Вы возвращаетесь во Францию?
Мерсери воздел руки.
— Месье Маньен, моя жена была здесь шестнадцатого на конгрессе филателистов. Двадцатого она мне написала: «Мужчина не может допустить гнусности, которые творятся здесь». Женщина, месье Маньен! Женщина! Но я уже выехал. Я служу Испании. В любой должности, но на службе Испании. Надо покончить с фашизмом, как я им и сказал в Нуазиле-Сек, нашим консерваторам: «Не мумии сохраняют Египет, а Египет сохраняет мумии, господа!»
— Хорошо, хорошо… Ведь вы — капитан, хотите, я вас направлю в распоряжение военного министерства?
— Да, то есть… я капитан… В общем, я мог бы легко быть офицером запаса, но я отказался проходить военные сборы из-за своих убеждений.
Маньену сказали, что Мерсери на войне был сержантом и что он капитан пожарной команды. Маньен думал, что это шутка.
— Да… Гм… конечно.
— Но позвольте, я знаю, что такое окопы: я был на войне. |