|
И считалось возможным отстаивать подобную позицию. «Лампочки должны зажечься в каждой комнате». Но все-таки организатором лучших республиканских частей был не кто иной, как Энрике. Да и сам он, Маньен, согласился с удалением Шрейнера. Действие есть действие, а не справедливость.
Теперь темнота стояла почти непроглядная.
Он приехал в Испанию не для того, чтобы поступать вопреки справедливости…
Над летным полем прогремело несколько дальних выстрелов.
Каким все это было фарсом по сравнению с толпами крестьян, бегущих вместе со скотиной из пылающих деревень!
Маньен впервые нутром ощутил то особое чувство одиночества, которое порождает война; и топча иссохшую траву, он поспешил в ангар: там у поврежденных самолетов трудились люди, объединенные общей целью.
Ночь подступила прежде, чем успел вернуться Марчелино, а раненым пилотам не рекомендуется совершать ночные посадки. Механики, казалось, следили за тем, как темнеет небо; но на самом деле, напрягая зрение и нервы в тревожном покое сумерек, они следили за невидимым состязанием между темнотой и самолетом — кто поспеет раньше.
Появился Атиньи, он не спускал глаз с гряды холмов.
— Мой милый Зигфрид, коммунисты действуют мне на нервы, — сказал Маньен.
Испанцы и все, кто любили Атиньи, именовали его Зигфридом: он был белокур и красив. Но в лицо его назвали так впервые; он не обратил внимания.
— Каждый раз, — сказал он, — когда я замечаю какие-то трения между партией и человеком, который, подобно вам, хочет того же, чего хотим мы, мне становится очень грустно.
Из всех коммунистов эскадрильи наибольшее уважение Маньену внушал именно Атиньи. Маньен знал, что Атиньи относится к Кюрцу и Крефельду неприязненно. Ему хотелось поговорить. И он знал, что нервы у Атиньи напряжены, как у него самого, до предела в ожидании Марчелино, с которым Атиньи дружил.
— На мой взгляд, за партией в этой истории числится немало ошибок, — сказал Атиньи. — Но вы уверены в том, что за вами их нет?
— Человек импульсивный никогда не застрахован от них, мой мальчик…
Маньен говорил не покровительственно, а скорее отеческим тоном.
— Надо подбить итоги…
Маньену не хотелось считаться упреками.
— Вы думаете, — сказал он все-таки, — мне неизвестно, как на меня нападают среди коммунистов с тех пор, как Кюрц играет там роль грязного осведомителя?
— Он не осведомитель. Он боролся в подполье в гитлеровской Германии; те из наших, кто борется там, возможно, лучшие из лучших. В целом история нелепая, и тут ничего не поделаешь. Но вы-то революционер, человек с опытом, почему вам не быть выше всего этого?
Маньен поразмыслил.
— Если мне отказывают в доверии те самые люди, вместе с которыми я должен сражаться, и счастлив, что сражаюсь с ними вместе, то стоит ли сражаться, мой мальчик? Уж лучше подохнуть…
— Если ваш сын не прав, вы его разлюбите?
Маньен впервые осознал, какой глубинной нутряной связью связаны лучшие из коммунистов со своей партией.
— Хайме полетел с Марчелино? — спросил Атиньи.
— Да, носовым стрелком.
Темнота густела все быстрее.
— Наши чувства и даже наши жизни, — вернулся к теме Атиньи, — значат очень немного в этой войне…
— Да. Но если ваш отец не прав…
— Я не сказал «отец», я сказал «сын».
— У вас есть дети, Атиньи?
— Нет. А у вас есть, верно?
— Да.
Они прошли еще несколько шагов, вглядываясь в небо, высматривая Марчелино. |