Изменить размер шрифта - +
 — Повелитель ракшасов забота Хранителей. Императора и Бодхи Гуру. Больше никому не под силу его изгнать.

Я решил смягчить тон, перестав на нее налегать.

— И все же мне любопытно, что там за пророчество и как так вышло, что и я в нем оказался, — улыбнулся я. — И ты. Ты ведь поняла, что я не могу быть этим повелителем ракшасов. Почему?

— Пророчества, — нехорошо усмехнулась Амали, — Матери-настоятельницы часто ошибаются или неверно их трактуют. Они всего лишь фанатичные старухи. Поэтому я им не доверяю.

Амали горько усмехнулась и сделала глоток из бокала.

— И все же ты им продолжаешь служить, хоть и не доверяешь, — с любопытством уставился я на нее.

Амали пронзительно взглянула, полная печали улыбка скользнула по ее лицу.

— Ты не поймёшь, Азиз. У меня нет выбора. Я должна быть покорной. Я буду всегда принадлежать Накта Гулаад.

— Неужели все так плохо?

Амали вздохнула, улыбнулась, взглянула неодобрительно.

— Ты вынуждаешь меня говорить то, чего я говорить не должна. Чувствую, это все плохо закончится.

Она взяла второй бокал.

— Может, всё-таки выпьешь со мной вина? — спросила Амали, присев на краешек стола. Персиковая ткань четко очерчивала контуры ее нагого тела, и в полумраке казалось что она и вовсе без одежды.

Я принял из ее рук полный бокал.

— Твой охранник не будет тебя искать? — спросила она.

— Будет, скорее всего, но сомневаюсь, что здесь.

Амали лукаво улыбнулась и кивнула.

— Расскажи про орден? — попросил я, не в силах отвести взгляд от проступающих под тканью сосков.

— Что ты хочешь узнать? — Кажется, она заметила, куда я смотрю, я закрыл глаза, поднес бокал ко рту, вдыхая терпко-сладкий запах вина.

— Все, — сказал я серьезно, а затем, подумав, добавил, — расскажи, что захочешь сама. Простой разговор, простая беседа, люди иногда обсуждают такое. Как ты мне сказала? — усмехнулся я. — Но ты можешь не переживать, я никому не скажу.

— Я не знаю, — пожала она плечиком, халат немного съехал, обнажив молочную кожу. — Нам запрещено под страхом смерти рассказывать почти обо всем, что происходит в ордене. Поэтому я, в общем-то, рассказать тебе ничего и не смогу. Нас…, — она запнулась, задумавшись, — перед тем, как покинуть стены ордена… Я… Мы получали… Как Латифа, ее способность. Нет, ничего не выйдет.

Она замотала головой, виновато взглянула, кажется, она пыталась что-то сказать, но не смогла.

— Нас, — она проглотила слово, — а затем мы не можем говорить. Это все сидит в голове. И сидит так прочно, что невозможно от этого избавиться.

Я понял, о чем Амали пытается сказать, их гипнотизируют, их программируют перед выпуском, запрещая рассказывать об ордене.

— Я понял, — я взял ее за руку, остановив. Смотреть, как она мучается в попытках, что-либо сказать, мне было неприятно.

— Хорошо, что понял, — грустно улыбнулась Амали, о чем-то задумавшись.

Я тоже задумался, а подумав, спросил с недоверием:

— Неужели совсем ничего нельзя рассказывать? Про пророчества ты ведь рассказала.

— Про пророчества рассказала, потому что это было уже все после обучения в монастыре. А что было до…

Она снова виновато улыбнулась. Я стоял и выжидающе глядел на нее, но Амали, кажется, больше ничего не собиралась рассказывать. Очевидно, она и впрямь больше ничего не знала. Мне пора было уходить, я и так в ее комнате слишком задержался, еще не хватало, чтоб нас застукали.

Быстрый переход