Конечно, я немного исказила истину. Но «что есть истина», не знал даже Понтий Пилат. Во время учебы в институте я покуривала самым нахальным образом, как и многие студенты. Потом появилась моя Клавка Курить при ней мне почему-то казалось неловко, потому пришлось бросить. Однако правильно говорят доктора — бывших курильщиков не бывает. Уже в замужестве я вспомнила о дурной привычке и все чаще покуривала втихаря, кляня при этом свою слабохарактерность.

Василич справился наконец с эмоциями:

—    Конечно, конечно. Может, вам чайку соорудить? Разговор с милицией — дело неприятное, по себе знаю. А этот капитан, между нами, крайне неприятный человек. Неудивительно, что вы так среагировали.

От чая я отказалась. Охранник, чтобы не смущать меня своим присутствием, покинул тесную каморку. За сигаретой мысли мои немного упорядочились и потекли плавно и неторопливо. По словам капитана, жильцов окрестных домов уже опрашивают. Что ж, вполне разумно, именно с этого начинается любое расследование. Предположим, кто-то из них стал свидетелем аварии. Что он может рассказать? Дескать, влетела во двор машина, из нее выпал человек, а потом машина слилась с фонарным столбом в страстных объятиях. Затем на месте аварии появилась некая девица. Поглазела она малость, метнулась к машине (бабы — они ведь любопытные!), перепугалась почти до обморока, да и дала деру. Приметы девицы? Да какие тут приметы можно разглядеть? Обычная шубейка из меха непонятного зверя, сапоги, сумочка в руках...

В каморку Василича деликатно поскреблись. «Шухер», — проскакала невольная мысль, и я поспешно затушила сигарету. Дверь приоткрылась, в проеме показалась голова охранника.

—    Я извиняюсь, — сказала голова, — Афанасия Сергеевна, к вам пришли...

—    Уже? — растерялась я, делая неуверенный шаг к выходу. Василич недоуменно крякнул и посторонился, давая мне возможность пройти. На негнущихся ногах, с блаженной улыбкой на лице я вышла навстречу судьбе. Однако на этот раз встреча с судьбой откладывалась: рядом с Василичем нетерпеливо топталась Клавдия.

—    Афоня, наконец-то! — воскликнула сестрица, бросаясь мне на шею. — Я прямо извелась вся!

—    С чего бы? — буркнула я, увлекая Клюквину за собой в кабинет.

—    Ты дискету уже проверила? — спросила Клавка, едва дверь кабинета закрылась за нашими спинами.

—    Нет еще. Не до того было.

—    Да? И чем же ты, интересно, занималась?

—    Работала. Потом с ментом разговаривала...

—    Работала она! А я, значит, должна умирать от беспокойства... Постой-ка... Как ты сказала? С ментом говорила?! С каким ментом? Ты что же, вражина, все-таки в милицию обратилась?! Ну, все, плакали наши денежки! А ты готовься, Афанасия, готовься! Совсем скоро ты переменишь место жительства. Учти, когда тебя посадят, на передачи можешь не рассчитывать, во всяком случае, лично я этим заниматься не буду! — Клавка, насупившись, отвернулась.

—    Никуда я не обращалась, — успокоила я сестру. — Милиция сама пришла, в виде толстого противного капитана.

Клюквина, кажется, усомнилась в правдивости моих слов:

—    Ну да? Вот так вот взяла и пришла! А где, говорит, тут Афанасия Сергеевна Брусникина? Подать ее сюда немедленно!

—    Будешь язвить, вообще ничего не скажу, — на этот раз обиделась я. Клавка пронзила меня подозрительным взглядом, который я с достоинством выдержала — после беседы с капитаном подобные взгляды сделались мне по барабану.