—    Она щепочку отгрызть хотела, — мрачно призналась я.

Клавдия опять замычала, но на этот раз в ее голосе явно слышалось возмущение: мол, зачем выдаешь девичьи тайны? Хозяин «мерса» ошалело квакнул и несколько минут мог только моргать.

—    Она ненормальная? — оправившись от шока, полушепотом поинтересовался у меня Юрка. На что я совершенно честно ответила:

—    Есть маленько. Тронулась умом на почве любви. Слушай, помоги ее оторвать, а? Мне одной не справиться.

Пока Юрка предпринимал героические попытки по освобождению своего «Мерседеса» от Клавки, она страстно мычала и с умилением глядела на волосатую грудь избранника. Однако когда усилия парня увенчались успехом. Клюквина смачно сплюнула и неожиданно заявила:

—    Да пошел ты...

Пнув на прощанье ни в чем не повинную машину ногой, сестрица ходко потрусила к подъезду. Бедный Йорик остался столбенеть и размышлять насчет женской непредсказуемости, а я поспешила за Клавдией, размышляя, что же послужило причиной столь необычного финала рождественского гадания. Дома Клавка разъяснила ситуацию. Оказывается, пока Клюквина находилась в плену у радиатора, она очень живо представила себе Юрку лет через пятнадцать счастливой семейной жизни. Брезгливо кривясь, Клавдия живописала будущее:

—    Представляешь, Афонька: пузо на коленях, глазки заплыли жиром, на башке — три волосинки в шесть рядов, и только грудь по-прежнему колосится. Тьфу! Придется, видно, искать другого принца...

Убеждать сестренку в том, что любой принц, даже самый распрекрасный, со временем стареет, я не стала, а то решит еще остаться «холостой»...

Думаю, теперь понятно, что я имела в виду, говоря о широте размаха клюквинской фантазии.

Посоветовав Клавке заняться приготовлением ужина, а заодно поразмышлять над новыми версиями, я принесла на кухню рабочую сумку и приступила к проверке письменных работ своих оболтусов. За этими мирными занятиями и застал нас проснувшийся Брусникин. Как только он, стуча костылями, появился на пороге кухни, я нахмурилась. Супруг сперва скроил жалобно-виноватую физиономию, но потом, видно, вспомнил, как его «пригрели» гладильной доской, и помрачнел. Клавка, видя такую реакцию, пискнула и гак споро заработала ножом, что я всерьез озаботилась целостностью ее пальцев. Димка некоторое время наблюдал за нашими с Клавдией трудовыми усилиями, но они его не впечатлили. Димыч уселся за стол, дыхнул перегаром и уронил:

—   Ну?

Чувствовались в голосе мужа грозные нотки, сулящие перерасти в крупные разборки. Я сосредоточенно засопела, склонившись над тетрадями, а Клавдия неожиданно вспомнила древнеримскую поговорку «Лучшая защита — это нападение», отбросила нож и возмутилась:

—    А почему сразу я? Ты сам виноват, между прочим! Трезвенник хренов! Интересно получается: Афонька на работу, а к тебе тут же дружки — шасть! Хорошо хоть баб с собой не приволокли...

Насчет баб Клавка, конечно, погорячилась, ибо Димыч любил меня до судорог и даже мыслей о прогулках «налево» не допускал. Я хорошо это знала, но, желая замять назревающие разборки, взгрустнула, а для пущей убедительности подпустила в глазки прозрачную слезу. Димка заволновался:

—    Птенчик, да я... Ты же знаешь! Какие бабы? Мужики с работы приходили. По делу, между прочим!

—    Да-а, по делу! — Я по-детски размазала кулачками по шекам несуществующие слезы. — Знаю я ваши дела...

—    Пташек, клянусь своим мужским здоровьем! Я хотел тебе сюрприз сделать!

—    Сделал... Давно так не удивлялась!

—    Ты подожди, не волнуйся, тут такое.