— Ты имеешь в виду этих красавиц? — презрительно фыркнула Мария, мотнув головой.

— Я говорю про тех, — сверкнула глазами Надежда, — кого твои люди грабят, обворовывают, убивают!

— А когда во мне убили способность дать жизнь ребенку? Стать матерью! Это как, по-твоему, называется?! — вспыльчиво спросила Гончарова.

— Что ты говоришь? — растерянно пролепетала Соколова.

— Я приехала домой после войны, после стонов, крови! А мать как жила в коммуналке, так и живет. Отец в тайге погиб. Он у нас геологом был.

— Помню, — кивнула Надежда. Она внимательно, с ожиданием чего-то ужасного смотрела на замолчавшую подругу.

— Ну так вот! — вскинула голову та. — Из армии я ушла. Не могла больше. Впрочем, ты через это сама прошла, — криво улыбнувшись, Мария взглянула на притихшую подругу. — Устроилась работать в областную больницу. Через три месяца меня назначили заведующей отделением. А там воруют все! Начиная с главврача и кончая санитарами. Я воевать с этим начала. Неплохо получалось. И что же? — Она резко и неприятно засмеялась. — Меня уличили в краже наркотиков! В сумке нашли морфий и промедол. А я уже беременная была, два месяца. И что ты думаешь, Соколова? — криво улыбнулась Мария. — Посадили меня! Стала я воровкой и торговцем наркотиков. Статья 224 Уголовного кодекса. Попала я в тюрьму! А там грязь, клопы. И даже вши. Но страшнее всего запах отчаяния. Ты знаешь, какой запах у отчаяния? А я знаю! У него тяжелый запах пота, мочи, табака и еще чего-то! Запах тюрьмы! — Гончарова порывисто встала. — Я следователю про настоящих преступников говорю, а он смеется! И глазами меня раздевает, сволочь! А тут драка в камере. Бабы народ скандальный, а в таких условиях особенно. Не помню, из-за чего скандал получился, да это сейчас и не важно. Дрались сильно, жестоко. Все дрались, и каждая за себя.

Со слезами на глазах Маркиза замолчала. С жалостью Надежда смотрела на подругу и тоже молчала. Не в силах, да и не зная, что сказать. По лицу подруги чувствовала: она сейчас там, на далеком и ужасном для нее дне.

— А тут в камеру надзиратели, их сейчас контролерами зовут, ворвались, — глухо продолжила Гончарова. — С дубинками! И давай всех подряд избивать. Успокаивать! Меня ударили по животу. Три раза. Больно было. Очень больно! А потом... — Недоговорив, Мария застонала.

— Маша! Милая! — бросилась к ней Надежда. — Прости меня! Слышишь, прости!

— Уже в больнице, после операции, — посмотрела на нее мокрыми глазами Гончарова, — мне сказали: жить будешь. Женщиной будешь. А матерью... — Обхватив громко плачущую подругу, Мария безутешно, по-бабьи, зарыдала. И сквозь громкий плач обеих, с болью, как безжалостный приговор, прозвучал ее голос: — Никогда!

— Найдите Серова и парня этого, Варанкина, где угодно! — не терпящим возражения тоном, отрывисто приказал Барон. — Зайдите к администраторше, Зинке. Может, она чего подскажет. Потрясите дежурных по этажу! Как выглядели, во что одеты. Может, кто из баб этого Серова у себя в постели греет.

— Если найдем, чего с ними делать-то? — перекатывая во рту жевательную резинку, лениво спросил мускулистый парень среднего роста.

— Найдете без если! — злобно рявкнул бородач. — Как возьмете, к Манекенщице на хату. Да хватит тебе чавкать! — заорал он на парня.

— Не знаю как, но именно Егору удалось прекратить дело.