— Так что тебе все сошло с рук.

— Точно. Закон не сумел добраться до меня. Никто не сомневался, что я там был. Во всяком случае, они думали, что знают, а это, считай, одно и то же. Все в колледже — студенты и преподаватели. Однокурсники дружно игнорировали меня, а преподаватели не упускали случая подчеркнуть, как важно сознавать свою ответственность за содеянное. И так изо дня в день. Они, конечно, не указывали на меня пальцем, но все понимали, о чем речь.

— Они пытались помочь тебе, Клей.

— Как же! Эд Ганолезе помог мне. Он один помог мне. Послушай, во-первых, я был один из тех чокнутых ветеранов, кто пошел учиться по закону об армии. Это было через пару лет после того, как ветераны Второй мировой войны уже окончили учебу, и года за два до того, как стали появляться ветераны войны в Корее. В колледже ветеран был заметной фигурой, нас было не так уж много. А еще мы не располагали такими деньгами, какими бахвалились подростки, учившиеся за счет своих папаш. Они были готовы поверить чему угодно, когда дело касалось нас, переростков. Они смотрели на ветерана сверху вниз, потому что он был старше, беднее и, как они полагали, необузданнее. Так что, несмотря на то что никто не мог доказать, что я сбил человека и смылся, все в колледже осудили меня и вынесли свой приговор.

— И ты все бросил и уехал?

— Я хотел продолжать учебу. Пытался забыть эту кошмарную историю. Да, я попал в переделку, и мне удалось счастливо выбраться из нее. Но никто не хотел забыть о моем проступке. Вот и пришлось мне прекратить занятия и уложить свои вещички. Я оставил все, что не уместилось в один чемодан, — знаешь, такой потрепанный, старый черный чемодан с ремнями, — и отправился в город, на автобусную станцию. Я не знал, куда я поеду. Домой ехать не было смысла. Отец узнал обо всем, осудил меня, потому что тоже мне не верил. Я прошел мимо отеля и увидел около него машину тех парней, которые помогли мне в ту злосчастную ночь. В машине никого не было.

Я поболтался там около часа, и, в конце концов, они вышли и направились к машине. Я догадался, который из них босс, это легко было понять. Так что я подошел к нему, волоча свой проклятый чемодан, и сказал: “Мистер, я ваш человек!” Он взглянул на меня, улыбнулся и спросил:

"А что ты можешь делать?” И я ответил: “Все, что вы мне прикажете”.

Элла ждала, чтобы я продолжал, но, по-моему, я все сказал. Так все произошло, и я впервые за последние девять лет чужому рассказал обо всем откровенно. Я нервничал, когда излагал свою исповедь. Она спросила:

— А что случилось потом?

— Эд привез меня в Нью-Йорк. Некоторое время я возил сигареты в Канаду. Потом работал в союзе “Новый взгляд”. Я вошел в этот мир. Эд знает, что я — его человек.

— Почему, Клей? Я закрыл глаза:

— Почему? Если бы Эд не проезжал по той дороге в ту ночь, где бы я был сейчас? В тюрьме со сроком от двадцати лет до пожизненного заключения за непредумышленное убийство, кражу машины, да вообще мне можно было навесить еще с полдюжины обвинений.

— Это была студенческая проделка, шалость, ошибка, — сказала она. — Ты мог бы попасть под условное наказание.

— Та девушка погибла, Элла. Это не назовешь студенческой шалостью. Никто и пальцем бы не шевельнул, чтобы защитить меня. Только Эд помог мне. Он спас меня, так что я его человек. Кроме того, я так и не представляю, кем хотел бы стать.