Проверив, не расстегнуты ли у меня пуговицы на груди, беру бокал и пробую вино.

— Если занимаешься таким делом, приходится отказаться от семьи, друзей и близких. — Наконец, говорит Глеб, отложив вилку и пригубив вина. — Они — наше слабое звено. Нельзя подвергать их постоянной опасности. Так жил мой отец, так живу я.

— Ясно. — К черту манеры. Выпиваю бокал залпом и без капли стеснения подливаю себе еще. — А как же твоя «любимая женщина»? Не боишься за ее здоровье?

Выражение лица у него такое, будто я ему под дых врезала.

— Я… про маму тогда говорил. — Он поливает устрицу лимонным соком и ест. — И мне пришлось оградить ее от всего этого.

«А-а-аве Мари-и-и-и-и-и-ия…»

— Понятно, а что отец? Он…

— Да. — Глеб водит пальцем по поверхности бокала. — Он был из наших. Но мне мало что известно о его судьбе, поэтому я и считаю, что нельзя к кому-то эмоционально привязываться в нашей профессии, от этого только хуже.

Меня одолевают сомнения, из его слов практически ничего не понятно. Ясно только одно: он сухарь, который не собирается делить ни с кем, ни свои бабки, ни свою душу.

— А Майор знает про эти твои убеждения?

— Да, а что? — Поднимает на меня заинтересованный взгляд.

— А как же тогда… мы? В смысле… Я и Ты. Думаешь, поверит?

— Будет для него сюрпризом. — Глеб наливает себе еще вина. — Он же смог меня удивить.

— Хм… — Опускаю взгляд на поднос.

— Он знает, что я всегда один. У меня не может быть привязанностей или чувств. И девушки у меня тоже нет. И вряд ли будет. Это все не для меня.

— Слишком разборчив? — Интересуюсь, отправляя в рот устрицу.

— Нет, по той же причине. — Он ловит мой взгляд. — А еще, потому что не терплю тупых баб.

«Опаньки».

— Вот как. — Усмехаюсь. — А умные тебе, значит, никогда не попадались?

Задумывается на секунду, а потом сжимает в руке бокал:

— Нет.

«Кисло чо. Стало быть, я тоже из этих, из тупых».

— Понятно. — Откидываюсь на спинку стула, медленно оглядывая всех посетителей.

— А ты?

Смотрю на него.

— Что я? — Спрашиваю.

— Зачем тебе все это? Получаешь удовольствие?

Пожимаю плечами, беру в руку бокал и рассматриваю вино на просвет.

— Это работа. Но я ее люблю.

Глеб предлагает мне чокнуться. Соглашаюсь. От тихого «дзынь» становится немного веселее.

— Это он тебя всему научил? — Этот вопрос действует эффективнее удавки, внезапно наброшенной на шею. Приходится все вспоминать, а это сильно ранит.

— Да. У меня не было выбора. Хотя, наверное, был, но я об этом не знала. Одна, без родителей, глупая, доверчивая. Мне даже некуда было пойти. И было так легко от того, что он все решал за меня.

— Ты любила его?

«Гром и молния». В душе что-то переворачивается.

— Наверное… Если собачью преданность так можно назвать.

— А сейчас? Все еще любишь его? — Голос Глеба становится тише, вкрадчивее. Смотрю на скатерть, но чувствую, как его взгляд-рентген проникает под самую кожу. — Это очень важно. — Настаивает он.

Вскидываю на него глаза и беззвучно ругаюсь.

— Не знаю.