– Билеты, парень. Би-лет-ти. Плата за проезд.

– О, простите. Вот.

Удивительно, что я вообще смог ответить ему, потому что я вдруг вспомнил о своем 0,38. Вместе с шестьюдесятью патронами он лежал не дальше четырех футов от меня в брошенном на заднее сиденье пухлом портфеле Бэйрстоу, теперь принадлежащем Айткену Мустафе Мею, торговцу оружием.

На палубе хозяйничал свежий ночной ветер. Немногочисленные закаленные пассажиры жались на скамейках. Я пробрался на корму, отыскал на ней уголок потемнее, в классической позе страдающего от морской болезни пассажира перегнулся через борт и выпустил из рук револьвер и патроны. Они исчезли в темноте, и я не слышал всплеска, но мог поклясться, что морской ветер дохнул на меня запахом травы из Придди.

Я вернулся в свою каюту и заснул так крепко, что одеваться мне пришлось в спешке, чтобы вовремя успеть к «мерседесу» и отогнать его в многоэтажный гараж в порту. Я купил карточку для телефона-автомата и в городской телефонной будке набрал номер.

– Джули? Это Пит Брэдбери, который был у вас вчера, – начал я, но она перебила меня.

– Вы же обещали позвонить мне вчера, – истерически разрыдалась она. – Он все еще не вернулся, мне все еще отвечает автоответчик, и, если он не вернется сегодня вечером, завтра с утра я сажаю Али в машину и…

– Вам не следует делать этого, – сказал я. Недобрая пауза.

– Почему?

– У вас сейчас кто-нибудь есть? Кроме Али? У вас в доме есть кто-нибудь?

– Какое это имеет значение?

– У вас есть соседи, к которым вы могли бы пойти? Или подруга, которая могла бы приехать?

– Скажите, ради Бога, что вы имеете в виду?

И я сказал ей. У меня уже не было сил подготавливать ее, смягчать удар.

– Айткен убит. Они все трое убиты, Айткен, его секретарша и ее муж. Они в каменной хижине на склоне холма рядом с магазином. Кроме ковров, он торговал оружием. И он пострадал в бандитской разборке. Мне очень жаль.

Я не знал, слушает ли она меня. Я услышал крик, и он был такой пронзительный, каким бывает детский крик. Мне показалось, что я слышал, как открылась и захлопнулась дверь и потом треск чего-то ломающегося. Я продолжал повторять в трубку: «Вы меня слышите?», но ответа не было. Перед глазами у меня стояла картина: трубка болтается на шнуре, а я говорю с пустой комнатой. Через некоторое время я повесил трубку и тем же вечером, удалив свою бороду и вернув своим волосам и коже примерно прежний их цвет, сел в поезд на Париж.

– Ди – святая, – сказала она мне, стоя у окна своей спальни.

– Ди спасла меня, когда я лежала на дороге, как раздавленный червяк, – говорила она, когда мы вдвоем бродили по холмам и она двумя своими руками держала мою.

– Ди собрала меня по кусочкам, – сонно вспоминала она, уткнувшись носом в мое плечо, когда мы лежали на полу перед камином в ее спальне. – Без Ди я никогда не выбралась бы из этого. В этом несчастье она была для меня отцом, матерью и нянькой.

– Ди вернула меня к жизни, – говорила она между нашими длинными дискуссиями о том, как мы можем помочь Ларри. – Научила музыке, любви, научила говорить «нет»… Без Ди я умерла бы…

И постепенно мое наставническое чувство собственника шаг за шагом стало уступать место этому другому наставнику ее жизни.