— Право, папа, сегодня же свадьба, — с укоризной заметил Рай. Основательно захмелевший граф, отодвинув кресло, встал из-за стола и направился к сидевшим в другом конце зала Кретьену и Матье.

— Ну что вы приуныли, господа катары. А, понимаю… Ваши обычаи земных радостей не приемлют. Ну что делать, жизнь, тем не менее, продолжается. Седобородые старцы, учтиво поклонившись Раймону, с невозмутимым безразличием взирали на окружавшую их роскошь. Правда, это нисколько не мешало им подкрепиться и даже выпить по кубку легкого вина. Матье, в отличие от Кретьена, даже позволил себе отведать жаркого.

— У меня к вам большая просьба, многоуважаемый перфекти, — продолжил граф, наклоняясь к дяде Брижит. — Вы, верно, знаете, что папа запретил меня хоронить по-человечески, — зашептал он ему на ухо. — Быть может, меня обрядят по-катарски, ведь не зря же я из-за вас столько воевал.

— Господин, — изрек Кретьен своим певучим баритоном. — Вы можете принять консоламентум хоть сейчас.

— Сейчас не надо, — рассмеялся старик. Магда с интересом воззрилась на засверкавшие на его камзоле драгоценные каменья. — Я особенно не тороплюсь. А за согласие — спасибо. Спасибо вам, господа катары, — задумчиво произнес Раймон, направляясь на свое прежнее место.

— Эй! Что-то мы тут совсем закисли! — воскликнул Рай, обращаясь к музыкантам, неторопливо игравшим, пока меняли блюда. — Сыграйте-ка нам что-нибудь веселое, и пусть новобрачные покажут, как нужно танцевать.

— Позвольте, Рай, — встал со своего места де Монвалан, — сказать слово виновнику сегодняшнего торжества.

Рауль ощутил на себе испытующие взгляды собравшихся на свадьбу гостей.

— Натанцеваться мы еще все успеем, а сейчас, — застежка его алого плаща поблескивала по мере того, как прерывисто вздымалась и опускалась его грудь, — я хотел бы исполнить песню для своей очаровательной жены. Говорят, в юности я неплохо играл на лютне. Но судьбе было так угодно, что в последние годы я ничего, кроме разящего меча, в своих руках не держал. Посмотрим, смогут ли мои огрубевшие от ломбардской стали пальцы взять чистый аккорд. Настоящий рыцарь, господа, должен уметь все.

Одобрительные возгласы собравшихся в зале прервали поток его красноречия, а один из музыкантов поспешил протянуть де Монвалану свой инструмент. Рауль взял лютню в свои руки, и под каменными сводами зазвучали чарующие звуки. Сначала Брижит показалось, что это старый валлийский напев семи башен. В детстве эту грустную мелодию любил наигрывать ее отец. Сидя у очага долгими зимними вечерами, он вглядывался в языки пламени, перебирая струны. Но когда Рауль жалобно вскрикнул на гортанном прованском диалекте, его супруга поняла, что это совсем другая песня. Слова ее она знала наизусть. То была исполненная красоты и великого отчаянья баллада, написанная трубадуром Госельмом Верным на смерть горячо любимого всеми короля Ричарда Львиное Сердце. Ее отец, воевавший с этим героем против сарацинов, исполнял ее крайне редко. Пока Рауль выводил такты баллады, перед глазами Брижит прошла вся ее предыдущая жизнь. Когда замолк последний аккорд, все присутствующие в зале рыцари встали из-за стола и громко ударили в кубки, выражая восхищение мастерством своего командира.

— Спасибо, родной мой, — прошептала Брижит, когда он вновь положил ладонь на ее руку. — Ты тронул меня до слез.

— А теперь мы будем танцевать! — воскликнул Монвалан, выводя жену в центр зала.

Словно ощутив перемену в его настроении, музыканты заиграли искрометный веселый народный танец.