— Как тетушка? Вот что наипервейшее! — опомнился я, так как о здоровье Елизаветы нужно было полюбопытствовать первым делом.

— Проснулась уже и ждет нас к столу, — ответил Шувалов и указал рукой направление к двери, так как встречал он меня на ступенях заезда экипажей у дворца.

— Петруша! — сказала радостно Елизавета и приобняла меня, целуя в лоб.

— Тетушка, пожалейте девиц, они же плачут по ночам, так как ведают, что их красота никогда не сравнится с Вашей, — решил я начать общение с императрицей с витиеватого комплимента.

— Рассказывай, угодник, — сказала смеющаяся Елизавета.

Я рассказал, умалчивая о некоторых моментах. К примеру, я не говорил про конструкции новой пушки, которые отдал Никите Демидову, не рассказал и о технологии пудлинговых печей, как и о пулях Менье. Про заказы оружия поведал без деталей. Мой рассказ об общении с казаками и степняками, был немного ретушированный, но в целом решения были одобрены, кроме как заигрывания со станичниками в вопросе воли казацкой. Но, на удивление со мной все соглашались, не ругая и не осуждая. Ни слова упрека за своеволие, ни звука о том, что подвергал себя опасности, я готовился к иному. Ждал подвоха, и он не преминул прибыть через сорок минут, после моего приезда.

— Матушка, примчался быстрее ветра, — кланялся тот самый «подвох» в лице Алексея Петровича Бестужева-Рюмина.

— Ваше Высочество, очень рад, выглядите мужем, очень похожи на славного деда Вашего Петра Великого, — извивался ужом канцлер.

— Алексей Петрович, спасибо, так же безмерно рад Вас видеть, и поражен столь ревностному отношению к делам державным, вы, право слово, так спешили, — вторил я канцлеру, при этом остро желая послать его по матери.

— Бестужев, ты уже успел хмельного выпить? — поморщилась императрица, от канцлера действительно веяло амбре.

— Это вчерашнее, матушка, — ответил он.

— Я еще не отобедала, поспешите решить вопросы, и пойдем откушаем, — проявила нетерпение Елизавета.

— Это мы быстро, матушка, не задержим. И бумага у меня с собой, — Бестужев достал из принесенной им папки три гербовых листа.

Я взял и вчитался. Договор с Данией был написан на французском языке, как и многие иные документы России. Насколько я знал, только при Николае Павловиче документооборот будет унифицирован на русском.

— Отчего я, теряя Голштинию, не получаю ничего? — довольно жестко сказал я, так как в бумагах о выплатах не было ни слова.

— Как же? — расплылся в улыбке канцлер. — Конечно, получите, мы позже обсудим количество серебра.

— Алексей Петрович, я теряю свою родину, пусть уже и считаю себя русским и желаю блага России, но свои активы за просто так не отдаю. Сколько мне причитается и когда люди герцогства со своим скарбом переселятся в Россию, на дарованные мне тетушкой земли? Здесь и сейчас отвечайте, канцлер, — голос мой звучал довольно жестко, чтобы удивить и Шувалова и Елизавету, но те молчали, являя собой зрителей.

— Три миллиона рублей, половина гвардии Голштинии выказала желание переехать к своему герцогу в Россию. И не забывайте, что много населения переселилось в Киль и его окрестности, чтобы жить в вольном городе, — недовольно, сбросив маску угодливости, сказал Бестужев.

— Все оружие герцогства должно быть у меня, или компенсация, четыре миллиона рублей и построенный в Киле линейный корабль с командой.