Еще не полную картину случившегося удалось собрать из обрывочных данных и казаков, героически защищавших наследника, и оставшихся в живых нападавших. И сразу же начал обрастать небылицами сюжет, как Петр Федорович самолично порубал, пострелял, руками забил, заакрыз… Даже Румянцеву обрисовали уже искаженную картину произошедшего. Выходил эпос про богатыря-цесаревича.

Глава 6

Ораниенбаум, Петергоф, Петербург.

18 августа 1746 года-10 апреля 1746 г.

Пробуждение было резким, как будто только что тонул в мутной воде, и некая сила рывком выбросила меня не только из воды, но и подняла на пару метров над водной гладью, и вновь шмякнуло, но уже об бетон. Боль вдруг разлилась по всему телу, наиболее концентрируясь в районе правого плеча и на затылке.

— Доложите о потерях! — прохрипел я, выплескивая все свои мизерные силы.

— Хорунжий раненый, семеро казаков убиты, одиннадцать ранены, татей постреляли и посекли три дюжины, еще четыре дюжины взяты в плен, половина из них ранены, — отчитывался какой-то офицер, имени которого я не знал.

— Кто? — выдавил я лаконичный вопрос и обмяк. Нет, находился в сознании и даже сквозь вязкий туман сознания проступали некоторые слова «шведы», «переселенцы», «прусские штуцера». Вот только свести воедино обрывки фраз не получалось — голова болела и эта боль «стреляла» по разным местам организма.

После того, как в меня влили горькую настойку, я уснул.

Уже после сна немного полегчало, и я мог и слышать и воспринимать слова, может пока был не в состоянии анализировать, но, используя выводы говорящих, картину случившегося для себя прояснял.

— Вот, Петр Федорович, они — эти голштинцы, да со шведами, намеренно записались в наш полк. Мы же брали по умениям, а это были готовые богатыри, да и стрелки среди них оказались хорошие. От чего же не взять? Да и у каждого история была, что они гонимы на родине, что готовы верой и правдой стоять за Россию. Кто же знал, что на самом-то деле в головах у них, — говорил у моей кровати Суворов. Я узнал место, где был помещен — одна из спален в доме Румянцева в военном городке.

Пусть еще зудела голова, и мысли были не стройными, но картина для меня сложилась более-менее стройная, в особенности, когда вспомнил звериные глаза Брюммера. Вот она — ответочка за «продажу родины». Или скорее лишение обер-гофмаршала его положения? Найти горячих голов для исполнения акции по устранению предателя, не должно было составить труда. В таком хаосе, что, наверняка, творился в Голштинии при переходе ее под управление Дании, были и жертвы и лишенные имущества, да и двадцать пять лет внушения враждебности к датчанам — все это рождало «непримиримых».

Теперь же нужно подумать. А что же мне с этим делать? Какой профит можно извлечь от покушения? Первое — это вероятное улучшение отношений с Елизаветой. Она не может ни проникнуться ситуацией и испугаться за свое будущее, как и России. Проблема престолонаследия становится в полный рост, еще не известно, что там с беременностью моей жены. Жена!

— Что с Великой княгиней? — спросил я.

— Все хорошо, дворец в Ораниенбауме взят под охрану, медикус пользует Екатерину Алексеевну, — ответил Суворов.

Ох уж это выражение «пользует Екатерину» — сразу лезут в мою болезненную голову дурные мысли извращенца со стажем. Но это уже и признак того, что мне становится все лучше, раз я размышляю о семантике слова «пользует».

Через полтора часа начала приходить новая порция информации. Так, были отловлены еще шесть человек в лесу у дороги, в направлении шведского Гельсингфорса. С ними же было аж четыре штуцера, немало серебра и какие-то бумаги.