24 февраля 1746 г.

— Петр Федорович, так что Миних-то твой? — спросила Елизавета сразу же, как только члены Совета расселись по своим местам.

— Ваше Величество, не мой он, да и посчитал запрет являться фельдмаршалом за бесчестие. Но сейчас он уже увлечен изучением порядка и службы Первого Воронежского егерского полка. Посмотрим, — ответил я.

Должно было быть волнительно, нервно, так как сегодня было мое первое участие в заседании Совета. Но, нет, спокойствие и без чрезмерного энтузиазма. Тем более, что я догадывался о чем пойдет речь… Брюммер — скотина лживая, начал свою возню, но и это было в рамках игры вокруг Шлезвига!

Мой наместник в Голштинии без особого труда взял под контроль область, даже стал выполнять наши с ним договоренности, впрочем и продолжает это делать, однако, вел сепаратные переговоры с родственничком, моим дядей, Адольфом Фредериком — королем Швеции — омара ему в зад. Шведы, через права по рождению своего короля, решили, что имеют больше прав на Голштинию и объявили, что готовы смириться с потерей Шлезвига, но мое герцогство вынь да положь. Кроме того, Адольф Фредерик тряс Абоским мирным договором, по которому Россия не могла повлиять на ситуацию.

Россия не могла, но я, как герцог Голштинии, опираясь на русские штыки, мог. По крайней мере, просто так отказываться от актива, тем более в угоду дяде, не собирался.

— Миниха ко мне не подводи, его не слушай, дай дело Христофору Антоновичу и все. И если кто из Совета, али гвардии станет с ним общение вести, отправлю обратно немца, — высказалась Елизавета, несмотря на то, что эти моменты уже давно обсуждались и Миних пока не знает, что, согласись он служить, и поедет далеко от столицы — на границу с крымчаками.

— Матушка, позволишь ли ты начать? — спросил Алексей Петрович Бестужев-Рюмин. Елизавета махнула рукой.

— Позиция в европейской политике усложнилась. Теперь нам грозит, если не отвернем, война со Швецией… — начал было говорить Бестужев, но был перебит императрицей.

— И что им мало-то всегда? Почитай три года и не прошло, как бились и опять, — тетушка нашла меня глазами. — Это твой родственник шалит?

— Позволь, матушка, продолжить, — не дал мне ответить Бестужев. — Воевать нам не сподручно ни с кем. Дания союзна в европейской войне, шведы ссылаются на Абоский мир, тут еще и Фридрих и опасность разрыва отношений с Австрией. Нужно отдать Голштинию.

Все посмотрели на меня. Ситуация такова, что сколько не тужься Россия, но Голштиния моя вотчина.

— Я считаю так, — начал я, поймав на себе заинтересованные взгляды. — Вернуть все себе можно, при желании, после. В Европе будут войны, потому как Фридрих не станет мириться с засильем Австрии, а Священная Римская империя, в лице Австрии, не станет терпеть Фридриха. И война, что сейчас идет — только начало. Что касается Голштинии, то тайные переговоры наместника Брюммера со Швецией о протекторате можно выставить как бунт, но не давить его, а самим договориться и со шведами и с датчанами. Но это не лучшее. Дания — давний союзник России, она нужна нам против шведов, что так и норовят воевать, да ждут слабины нашей. Посему, пусть датчане дадут семь миллионов ефимок, родной мой Киль в обоюдном управлении, где мой наместник и датский равны и право будут иметь с беспошлинной торговлей России и возможностью быть в порту русскому флоту.

Когда я закончил, установилась мертвая тишина. Никто не ожидал такого ответа от меня. По сути, я предлагал самый радикальный способ решения проблемы, максимально угодный России. И более сильная Дания в союзниках — это противовес Швеции и уменьшенное влияние Франции, как и свободный проход Датских проливов в Балтийском море.