— Пропади ты пропадом за свое распутство и ложь! — взревел он. — Трахалась в Нью-Йорке, а теперь притащилась сюда обратно, словно ты принадлежишь этому…

— Ты же сам говорил, что я принадлежала тебе!

Ее рука взметнулась вверх и прикрыла рот, как бы останавливая гнев. Ленни Сэлинджер должна оставаться спокойной и контролировать свои эмоции; она никогда не повышала голос.

— Ты прав. Мне не следовало возвращаться. Зачем ты впустил меня? Зачем я тебе теперь нужна? Что ты за мужчина, Феликс, раз хочешь женщину, которая не хочет тебя?

Он посмотрел на нее, и лицо его стало болезненным; вспомнились моменты, когда она уклонялась от его поцелуев, вырывалась из объятий. Однако тогда он был абсолютно уверен в себе: он одолел Джада и знал, что получит Ленни в свое полное распоряжение. Сейчас ни в чем не было уверенности, и впервые в жизни Феликс начал понимать, что теряет жену. Его охватил ужас.

— Ты мне нужна, — почти неслышно проговорил он. — Происходит столько неожиданных событий. Мне нужен человек, на которого можно положиться. Черт побери, у меня нет никого, на кого можно положиться!

Ленни смотрела на него. Ему шестьдесят один год, и за все эти годы он не приобрел ни одного друга, не сохранил ни одного родственника, на которого можно было бы положиться. Он стоял, ссутулившийся, с поседевшими волосами, отросшими по бокам, с усами, все еще темными, стараясь походить на Оуэна Сэлинджера, которого любили абсолютно все.

— Ты нужна мне! Слышишь? Ты нужна мне!

— Слишком поздно, — спокойно сказала она. — Если бы ты произнес эти слова двадцать или десять лет назад… Боже мой, или даже пять… Если бы ты был способен произнести их или хотя подумать, ты был бы совершенно другим человеком и ничего подобного не произошло. А теперь слишком поздно.

— Нет, не поздно!

Он снова собрался с силами и пересек комнату, приблизясь к ней.

— Тот дурак не стоит и минутных воспоминаний, тем более жизни, и его сын не лучше. Если ты думаешь, что я позволю тебе предпочесть их тому, чем располагаем мы вместе…

— Не прикасайся ко мне!

Она оттолкнула устремленные к ней руки Феликса и выбежала в прихожую.

— У нас нет ничего общего, как ты не можешь этого понять? Разве ты не слышал, что я сказала?

Она встала на первую ступеньку лестницы, ведущей на второй этаж.

— Повторяю еще раз. Я развожусь с тобой, Феликс. Извини, что не сделала этого много лет назад, тогда я трусила, но я делаю этот шаг сейчас, и нет ничего, что могло бы остановить меня. Во всяком случае, не ты: тебе не нужен скандал. Ты хочешь, чтобы весь мир завидовал тебе.

— Погоди минуту! — Его лицо потемнело; он чувствовал, что готов разорваться на части. — Куда, черт возьми, ты направляешься?

— В свою спальню. Мы высказали все, что имели сказать; утром я извещу своего адвоката…

— Ты не останешься на ночь в этом доме!

— Что?

— Это мой дом. Убирайся отсюда!

— О чем ты говоришь? Это наш дом.

— Нет! Я купил его; ты жила здесь на моем содержании. Убирайся!

Ленни нерешительно стояла на лестнице, глядя на Феликса, словно рамкой, окруженная дверным проемом, ведущим в гостиную. Это она сделала дом таким, каков он сейчас: она выбирала мебель, покупала картины, устраивала обеды. Но все, разумеется, на деньги Феликса.

— Если ты этого желаешь, — произнесла она наконец, — я могу остановиться у Эллисон и Бена, А завтра я отправляюсь в Нью-Йорк…

— Можешь катиться хоть к черту, но ты не будешь жить и в том доме!

— Но тот дом мой! Я выбрала и обставила его…

— Нет, он тоже мой, он куплен на мои деньги, содержится на мои деньги, и ноги твоей в нем не будет.