Предупредить, чтобы была осторожнее, он не успел: принцесса взяла у него из рук флягу и хлебнула от души. Чуть поморщилась, но не задохнулась и глаза не выпучила, сделала второй глоток и отдала фляжку Генри.

– Хорошее пойло, – сказала она. – Мы почти таким грелись во время осады.

Монтроз в очередной раз потерял дар речи. Какой еще осады?..

– Муж был далеко, а к нашим стенам подступили… тогда еще не церковники, – она словно услышала его вопрос. – Людей в замке оставалось мало, но хватало, чтобы оборониться. Вот с припасами было совсем плохо. Ранняя весна стояла, как сейчас помню, очень холодная. Выйдешь на стену – через несколько минут уже пальцев не чувствуешь, там и здоровому-то было несладко, а если впроголодь… никакой маг не поможет, а у Филиппа их было совсем мало, к тому же.

– А от крепенькой в глазах-то у воинов не двоилось? – не выдержал Генри.

– Может, и двоилось, – спокойно ответила принцесса. – Тогда добавляли, чтобы троилось: в таком случае можно не выбирать, цель в того, кто посредине, он настоящий. Не знал такого способа?

– Не слыхал, – усмехнулся он и тоже приложился к фляжке. Самогон обжег глотку, аж слезы выступили… А из крепкого матерьялу делали принцесс – только поморщилась ведь, даже закуски не попросила! – Значит, и тебе доводилось…

– Да, – сказала она. – Я была на стенах, как и все, кто мог держать оружие, старики, женщины и дети. Кто вовсе ничего не умел, был на подхвате.

– А ты? – Генри мотнул головой, отгоняя бредовое видение, в котором Мария-Антония сноровисто заряжала пушку. Интересно, были ли у них пушки в те времена? – Ну, в смысле, умела что-то?

– Совсем немного, – усмехнулась девушка. – Но не требуется большого умения, чтобы оттолкнуть осадную лестницу или сбросить вниз камень. – Она помолчала. – Нам повезло тогда, Филипп успел вовремя…

…Снова эти воспоминания невовремя! Хотя когда им теперь настанет время? Это прежде можно было мечтать скрыться в каком-нибудь полузаброшенном замке, в обители из тех, что еще не отдались полностью вере в единого и непогрешимого, которые не выдали бы беглую принцессу… Да, укрыться там и год за годом перебирать в памяти крупицы воспоминаний. Вот только воспоминания эти от слишком частых прикосновений тускнеют точно так же, как тускнеет и истирается от касаний пальцев драгоценный металл в пальцах сквалыги. И уже не скажешь наверняка, настоящее это воспоминание или твоя фантазия, навеянная тишиной, скукой и одиночеством!

Это всё Генри, усмехнулась Мария-Антония. Это он невольно наталкивает ее на мысли о прошлом. Что же поделать, если он так походит на людей из отряда Филиппа, от юнцов до убеленных сединами ветеранов? Филипп не любил придворных хлыщей, в его порубежной крепости не бывало пышных приемов и празднеств, жили просто и строго, бедно даже: деньги предпочитали тратить на укрепление замка, на припасы и обучение воинов, нежели на пустые увеселения. Её это вполне устраивало: дома было всё то же, слегка лишь замаскированное блеском драгоценностей – положение обязывало…

– Вот и всё, – сказал вдруг Генри. Перехватил ее недоуменный взгляд и пояснил: – Гроза прошла.

И впрямь, тяжелые тучи, недовольно погромыхивая, уходили на запад, в воздухе остро и свежо пахло мокрой травой, еще чем-то, чем всегда пахнет после грозы, а в отмытом от жаркой пыли темно-синем небе раскинулась огромная радуга – Мария-Антония никогда не видела таких ослепительно-ярких небесных мостов, как называли их кое-где.