Матье пригладил ладонями свои коротко стриженные волосы.

— Я готов! — объявил он, противореча внутреннему голосу, который убеждал его в обратном, особенно сейчас, когда действие спиртного прекратилось.

По-правде говоря, он не знал, какое решение принять. Что победит — любовь или жажда мести, когда он увидит ее? Вернее, их… Глядя на читающую им нотации Филиппину, он испытывал сильнейшее желание ее ударить. Его разозлил тон, с которым она заявила, что теперь, когда родилась Элора, ему не удастся откреститься от брака с Альгондой. Какое она вообще имеет право вмешиваться? Разве не из-за ее собственных козней и сластолюбия ее папаши они с Альгондой расстались? Конечно, она извинилась. Но слишком немногословно, слишком неловко, и тут же заявила, что он обязан жениться. Он, Матье, не потерпит больше, чтобы его принуждали, унижали, отчитывали, как мальчишку! Если бы голова так не болела, он бы высказал все это ей в лицо вместо того, чтобы сидеть, слушать и кивать головой. Пусть бы даже его за это отстегали кнутом! Он бы вылил остатки воды из лохани ей на голову, чтобы не дать издеваться над беднягой Жаниссом, который только и хотел, что отвлечь его от мрачных мыслей…

Но ничего подобного он не сделал. Он молча стоял посреди перевернутых табуретов и лавок, осколков посуды и луж на полу. Невзирая на ужасный шрам, который он отказывался прятать, Матье был похож на маленького мальчика, ожидающего, когда его возьмут за руку и поведут куда хотят.

Огромная круглая луна висела на расцвеченном мириадами звезд небе. Казалось, она зацепилась за верхушку массивной нураги, стоявшей у подножия холма, того самого, на вершине которого располагалась хижина Катарины. «Вопли, которые местные обычно принимают за пение ночных птиц, — это молитвы духов-гигантов!» — торжественно пояснила она своим гостям и добавила, что надо поскорее забрать детей и Ангеррана в дом. Чтобы и их души тоже не улетели.

Втроем женщины спустились к подножию нураги, рядом с которой находилась могила гигантов. Собака последовала за своей хозяйкой.

— Повозку можно оставить тут. Никто не рискнет прийти ночью в это место, — уговаривала Катарина Ангеррана.

Самый младший сын Лины проснулся и теперь цеплялся за шею матери. Муния взяла за руки еще двоих малышей. Они едва стояли на ногах от усталости.

— Охотно вам верю, Катарина, и все же я не хочу оставлять бочонки посреди дороги! Мы берегли их, как зеницу ока! Идите наверх, в дом, а я погружу их на ослика, — сказал Ангерран, указывая на животное, которое вдруг стало очень беспокойным. Ощутил ли ослик невидимую угрозу, упомянутую Катариной, или же все дело было в собаке, которая сначала облаяла, а теперь тихо на него рычала? Что ж, Ангерран не из пугливых.

Катарина обвела взглядом окрестности, принюхалась. Ночь пахла чабрецом и вереском. Она повернулась уходить.

— Постарайтесь управиться поскорее, — просто сказала она, поскольку давно привыкла к тому, что никто ей не верит.

Между тем старшие мальчики, Муния и Лина, обремененные малышами, уже поднимались по тропинке наверх. Ангерран остался возле древней нураги один. Ему вдруг стало холодно, однако он решил не обращать на это внимания. Сняв с ослика упряжь, он опустил низ повозки на землю, стараясь, чтобы поклажа не скатилась. Когда он подвел ослика ближе к бочонкам, животное стало скрести землю копытом. Уши у него опустились, дыхание стало прерывистым.

— Потерпи еще немного, мой красавец! — подбодрил его Ангерран. На всякий случай, чтобы животное не вздумало убежать, он привязал его за уздечку к поперечной перекладине повозки.

Едва переступив порог, Муния ощутила магию, которой дышало все в доме Катарины. Однако ничто не внушало беспокойства, и молодая женщина стала помогать Лине укладывать детей.