— Уложи ее в кроватку, хорошо?

Жерсанда кивнула. Взгляд, которым они обменялись, сделал ненужными слова. Жанисс, огорченный таким поворотом событий, встал и, неловко переминаясь с ноги на ногу, стал пятиться к двери. Если Филиппина рассердится, то вполне может припомнить ему сегодняшнее происшествие на кухне, да и Жерсанда не останется в стороне… Альгонда встала и посмотрела в глаза своей госпоже. Она тоже была разгневана.

— Хочу спросить у вас, мадемуазель Елена, хотите ли вы отдать меня тому, кого я люблю, или навсегда оставить при себе?

Удивленная уверенностью и новой силой, которой лучилась ее горничная, мадемуазель де Сассенаж уселась поглубже в кресле, и пальцы ее, вцепившиеся в подлокотники, задрожали.

— Прости меня, — пробормотала она. — Поверь, я хотела…

Этого Альгонде оказалось достаточно. Она повернулась и твердым шагом направилась к двери.

— Куда ты? — виноватым голосом окликнула ее Филиппина.

— Прогуляюсь. Я столько дней провела взаперти!

Подавив желание броситься за ней следом, Филиппина осталась сидеть в кресле. По правде говоря, резкость и высокомерие Альгонды зародили в ее душе страх. Неужели причиной всему эликсир, привезенный Жерсандой из Сассенажа? Однако, какой бы ни была причина, она была уверена: Альгонда переменилась.

Муния вся превратилась в страдание. В их страдание. Она ощущала во всем теле уколы раскаленных игл, мучилась от долгой агонии, предшествующей их глупой бесполезной смерти. Холмистая равнина вокруг них была алой от крови. Они отчаянно сражались. Но с кем? Столько чужеземцев приходило на эту землю, чтобы покорить ее… Были ли среди этих духов духи нурагов, этих гигантов из народов моря, о которых с таким уважением рассказывала Лина, или духи других народов, еще более древних? Этого она не знала, но они отвечали ей на языке фараонов, забытом со времен арабского вторжения, на том языке, которому с младенчества обучала Мунию ее мать, наследница угасшей династии, чтобы дитя ее не утратило наследия своих предков. Сейчас она знала только, что они понимают ее, читают в ее мыслях послания любви и мира, которые не могли сорваться с ее губ, запечатанных поцелуем.

И вдруг перед глазами у молодой женщины возникло видение. Она резким движением вырвалась из объятий Ангеррана.

— Идем! — приказала она, хватая его за руку.

Сильный и леденящий кровь ветер, вызванный бесконечным кружением духов у них над головами, поднял клубы пыли. Они оказались в эпицентре маленького смерча, который медленно сужался, хлеща их по ногам и спинам мелкими белыми камешками, обрывками вереска и пахучих трав.

Если бы не этот оглушающий свист ветра, Ангерран сказал бы ей, что они пленники, однако он не стал сопротивляться, когда Муния потянула его за собой. Он думал, что вопреки всему она хочет попытаться вернуться в хижину. Но, к его огромному удивлению, она с невиданной для такого хрупкого женского тела силой преодолела барьер из пыли и поспешила по склону холма вниз, к могиле.

Матье остановился только на пороге двери, ведущей прочь из замка. Потерявшись в лабиринте коридоров, он бежал и бежал, пока не нашел узкую лестницу. По ней он и спустился. Ему хотелось убежать отсюда и ничего больше. Ему не хватало воздуха. Увидев перед собой усеянное звездами небо, он с трудом перевел дух. Вокруг, казалось, не было ни души. То был час вечерней мессы. До него донесся приглушенный смех: совсем близко, в саду, в зарослях кустарника кто-то занимался любовью, в то время как в часовне, витражные окна которой виднелись над деревьями, запели церковный гимн.

Матье осмотрелся. Если обойти замок с восточной стороны, можно оказаться у конюшен и забрать спрятанный в повоаке меч. Тогда он сможет уйти. И он уйдет! Непременно уйдет! И все же, вместо того чтобы отправиться на конюшню, он присел на прохладную каменную ступеньку, уперся локтями в колени и положил подбородок на скрещенные ладони.