Он догадался, что она ощущает себя слабой, уязвленной, несправедливо обиженной. И сердце его дрогнуло. Он подошел и обнял ее так крепко, что она едва не задохнулась.

— О, Жак, если бы вы только знали! — пробормотала она, прижимаясь к его неприятно пахнущему лошадиным потом камзолу.

Она разрыдалась раньше, чем успела взять себя в руки. «Сколько лет она запрещала себе плакать?» — думал Жак, ласково баюкающий ее в своих объятиях.

Несколько слезинок она пролила у смертного одра маленькой Клодин. Сколько отчаяния было в ее глазах, в жестах, и сколько достоинства! У него перед глазами замелькали видения из прошлого. Счастливые воспоминания об их встречах, о растущем взаимопонимании, об их объятиях, о разделенных радостях. Она помогла ему вернуться к жизни после похорон Жанны. Но никогда не навязывала себя. Нет, никогда! Невзирая на то, что всегда любила его, невзирая на происки и интриги Марты. Первые попытки поцеловать ее потерпели неудачу. Он вспомнил, как она отталкивала его, напоминала о том, что нужно уважать память Жанны, как дрожала… Два года потребовалось, чтобы она уступила. Что вытерпела она от Марты за то, что оттягивала этот момент?

— Расскажите мне все, моя хорошая! Я хочу все знать! Все! — попросил он, осыпая ее лицо поцелуями.

Она позволила ему упиваться этой соленой влагой, словно бы смывавшей с нее все ее прегрешения, когда вдруг ее настигло воспоминание о другой. Жанна… Она перестала плакать. В душе у нее снова поднялась буря. По силе превозмогающая ее потребность быть с ним рядом. Она высвободилась из его объятий и отшатнулась назад, ударившись плечом о выступающий из кладки камень. Эта боль добавилась к боли в низу живота, и Сидония вскрикнула, как раненое животное:

— Не прикасайтесь ко мне, Жак! Никогда больше ко мне не прикасайтесь! Я люблю вас, люблю больше жизни, но вы принадлежите другой! Только ей! Я и так ненавижу себя за то, что причинила вам столько зла!

— Вы не причинили мне зла, Сидония. Я знаю, что во всем виновата Марта. И я тоже виноват.

— Вы? — удивилась Сидония.

— Я. Потому что я до сих пор люблю вас, и вы дороги мне так же, как и Жанна.

Он приблизился, снова в темноте нашел ее руки и взял в свои.

— Ничего больше не бойся, Сидония! Расскажи мне все, что ты знаешь. Что бы ни готовил нам завтрашний день, я хочу спасти тебя так же, как и Жанну!

Это становилось невыносимым. Если он ничего не предпримет, о сне можно и не мечтать! Рядом с ним в повозке вот уже двадцать минут спал на правом боку мэтр Жанисс и храпел так громко, что Матье приходилось прислушиваться, чтобы уловить сопение рыжего конюха, которому, без сомнения, снился плохой сон. Юноша сел на одеяло, по-портновски поджал под себя ноги, решая, что лучше — ущипнуть своего соседа за нос или хорошенько толкнуть. Он зевнул. Сделав выбор в пользу первого варианта, он зажал большим и указательным пальцами кончик носа Жанисса, который поднимался при каждом вздохе. Хватая ртом зловонный воздух конюшни, повар пробормотал неразборчивое ругательство, но задышал тише. Матье убрал пальцы, вытер их об одеяло и вздохнул с облегчением. Но как только он улегся на спину, подложив руки под голову, мэтр Жанисс взялся за старое. Матье зажал себе уши. Не помогло. Как назло, с каждым новым вздохом храп становился громче. Когда он достиг такой мощности, что начала трястись повозка, Матье рассудил, что вполне может устроиться под открытым небом, как в прошлую ночь.