Хатч, заходя в дом выпить кофе, деликатно пытался вызвать ее на разговор, уговаривал снова заняться верховой ездой, делать хоть что-то, лишь бы не сидеть все время взаперти. Кэролайн в ответ бодро уверяла, что прекрасно себя чувствует, да и вообще все в порядке, так что старшине ковбоев ничего не оставалось, как удалиться, бросив на нее напоследок заботливый взгляд. Когда тоска становилась непереносимой, Кэролайн, собрав все свое мужество, выходила из дому. Ветер обжигал кожу, с неба вместо дождя изливался ледяной ужас, а потом она часами не могла согреться, как бы близко ни садилась к раскаленной плите. Однажды утром она разбила ледяную корку в резервуаре с водой и, когда холодные капли обожгли ей руки, вспомнила теплое озеро, где они плавали в свадебном путешествии. Кэролайн долго стояла, вглядываясь в темную глубину резервуара, прикованная к месту охватившим ее отчаянием.

По ночам Кэролайн и Корин часто лежали без сна и прислушивались к завывающему за окном ветру, слишком громкому, чтобы не обращать на него внимания. В одну из таких ночей муж, прижавшись к ней под одеялом, лениво чертил пальцем какие-то знаки у нее на руке, что одновременно и успокаивало, и возбуждало Кэролайн. Как дорог был ей запах его кожи, такой земной, крепкий, даже немного звериный после целого дня работы в тяжелой одежде. Кэролайн обняла Корина, ухватилась за него, как утопающий хватается за край плота, и плотно закрыла глаза. Ей казалось, что дом вот-вот оторвется от земли, подхваченный очередным бешеным порывом, и ветер унесет их неизвестно куда. Этот дом — просто иллюзия, думала она, хрупкая скорлупка между ними и бушующей стихией, он может исчезнуть, разрушиться в мгновение ока. Но пока с ней Корин, говорила она себе, пока он здесь, с ней, она наверняка, все сумеет выдержать. Казалось, муж почувствовал ее страх, потому что заговорил с ней ласково, успокаивая. Таким тоном — она сама слышала — он разговаривал с пугливыми лошадьми. Голос Корина звучал умиротворяюще и очень тихо, так что Кэролайн приходилось напрягать слух, чтобы расслышать слова за завываниями урагана. Слова звучали спокойно и ритмично, как волны, как капель, то ли наяву, то ли во сне.

— Думаю, нам бы нужно позаботиться о Белом Облаке и Энни, хоть я и понимаю, что индейцы привыкли к такой жизни, рождены для нее, что они сильнее нас. И все же не хотелось бы мне, чтобы в такую ночку, как сегодня, между мной и ветром не было ничего, кроме шкур. Хатч мне как-то рассказывал про большой падеж зимой восемьдесят седьмого, это было еще до того, как я переселился на запад. Тогда мы с тобой еще оба жили в Нью-Йорке, хоть и не были знакомы. Каждый раз, когда мне казалось, что зима уж очень сурова, каждый раз, когда я заикался о холоде, Хатч мотал головой и говорил, что это ни в какое сравнение не идет с большим, падежом. Целые стада тогда замерзали прямо там, где стояли. Загонщики скота погибали на выгонах, и их не могли найти до самой весны, пока не стаял снег и не открыл их — уже высохших. Они сидели прямо, подтянув колени к груди, в такой позе их и заставала смерть — они пытались согреться. Скотина вся отощала и ослабела, потому что лето перед этим выдалось засушливое, травы уродилось мало, им нечего было есть.