Эдди кивает.

— Вот, поэтому мы сюда и приехали. Осмотреться и решить, хотим ли мы здесь жить постоянно.

— Почему она его так ненавидит, этот дом? Из-за вашего кузена, которого похитили? Мама до сих пор так сильно по нему скучает, да?

— Возможно… Возможно, это как-то связано и с Генри. И вообще, это место — наше прошлое, и иногда я тоже странно себя чувствую, как-то это дико — приехать и жить в своем прошлом. Честно говоря, я думаю, мы вряд ли останемся здесь жить, но я в любом случае хочу уговорить твою маму побыть здесь подольше, пусть даже ей это не очень нравится.

— А зачем?

— Как бы тебе объяснить… — Я подыскиваю слова. — Ну, помнишь, один раз у тебя палец распух, как сосиска, и так болел, что ты не давал нам посмотреть, в чем дело, но лучше не становилось, так что мы все-таки его осмотрели и вытащили металлическую занозу?

— Как же, помню, конечно. Он выглядел так, как будто сейчас взорвется. — На лице Эдди появляется брезгливая гримаса.

— Когда мы вынули занозу, тебе стало легче, так?

Эдди кивает.

— Так и здесь, понимаешь… мне кажется, что у твоей мамы что-то вроде занозы. Не железной и не в пальце, конечно, а глубоко внутри, и поэтому ей пока не становится лучше. Я хочу эту занозу вытащить. Я собираюсь… выяснить, что она собой представляет, а потом помочь маме от нее избавиться…

Надеюсь, мой голос звучит достаточно спокойно и уверенно. На самом деле, я чувствую себя довольно гнусно. Если бы я верила в Бога, сейчас надавала бы кучу опрометчивых обещаний взамен на просьбу. Сделай так, чтобы Бет было хорошо. Сделай ее счастливой.

— А как? И почему тебе для этого нужно держать ее здесь?

— Потому что… мне кажется, что здесь она получила эту занозу.

Какое-то время Эдди молча переваривает эту информацию, озабоченно хмурясь так, что на лбу появляются морщины. Мне они страшно не нравятся.

— Надеюсь, у тебя получится, ты сумеешь раскопать, в чем тут дело, — наконец говорит он. — Ты разберешься, правда? И ей станет лучше?

— Обещаю, Эд, — отвечаю я.

И теперь я должна добиться своего. Я не могу допустить, чтобы мы с Бет уехали отсюда, не добившись хоть какой-то ясности. Данное мной обещание нешуточно, я чувствую на себе его тяжесть, будто кандалы.

Родители уезжают вскоре после обеда, а к пяти часам появляется и Максвелл, чтобы отвезти Эдди. Максвелл не в духе, на щеках красные пятна — результат неумеренности в еде и обильных возлияний. Похоже, он хочет что-то сказать, но не решается. Пока я переношу в багажник пакеты и сумки с подарками, Бет смотрит с таким мрачным видом, как будто я участвую в похищении ее сына.

— До свидания, Эддерино, — говорю я.

— Пока, тетушка Рик, — парирует Эдди, забираясь на заднее сиденье.

Он безропотно собрался и держится спокойно. Да и что ему нервничать, ведь все идет нормально — из одного места, где ему рады, он отправляется в другое такое же. Он позволяет перемещать себя и делает вид, что не замечает страданий Бет. В этом есть, пожалуй, легкий, чуть заметный намек на жестокость, как если бы он хотел сказать родителям: вы сами это устроили, вот теперь сами и выкручивайтесь.

— Ты сказал Гарри, что уезжаешь сегодня? — спрашиваю я, заглядывая в окно машины.

— Да, но ты лучше еще раз ему скажи, если увидишь. Я не очень понял, внимательно ли он слушал.

— Идет. Позвони маме вечером, ладно? — Это я произношу, понизив голос.

— Ясное дело, позвоню, — бурчит он, внимательно изучая свои ладони.