Пораженная, я выпускаю ее руку, хотя она явно говорила о другом. Мне страшно подумать о том, что она может сделать. Решимость моя тает на глазах, но я держусь из последних сил.

— Прошу тебя, Бет. Останься здесь, со мной, пожалуйста. Ну, хоть до Нового года. Давай просто… попробуем разгадать, что бы это ни было.

— Разгадать? — горьким эхом откликается она. — Это не ребус, Эрика.

— Понимаю. Но мы не можем больше жить, как жили раньше. Нам дан шанс, Бет, у нас есть шанс все исправить и расхлебать наконец эту кашу.

— Бывают такие вещи, которые исправить невозможно, Эрика. Чем скорее ты это поймешь, тем лучше, — шепчет она. В глазах ярко блестят слезы, но вот она поднимает на меня взгляд, и я вижу в нем негодование. — Ничего уже не изменить!

Выкрикнув последние слова, Бет уносится прочь. Я немного задерживаюсь прежде чем пойти за ней, и только сейчас замечаю, что вся дрожу.

Оставшуюся часть дня мы играем в прятки. Дом всегда идеально подходил для этого. Косой дождь зарядил надолго, вода льется из труб, на лужах пузыри. Я привожу Гарри и наливаю ему кружку сладкого чая. Он сидит у кухонного стола и пьет с ложечки, как маленький. Вода с него натекла на пол, пахнет мокрой шерстью. Но я не могу отыскать Бет, чтобы предложить и ей чаю. Я не могу найти ее и спросить, что она будет на обед, не хочет ли выйти на прогулку и взять диск с фильмом — в автосервисе по дороге в Дивайзес есть пункт проката. Я воспринимаю это как свою обязанность — я должна помочь ей заполнить время, которое заставляю проводить здесь. А она растворилась в доме, прячется, как кошка, и напрасно я хожу из комнаты в комнату.

Генри однажды заставил ее просидеть взаперти несколько часов. Оставил ее одну, в ловушке. И снова втянул в это меня. Я, видимо, была совсем маленькой — Кэролайн еще была жива. В тот же день, но раньше, она выехала из своей комнаты на террасу. Кресло-каталка у нее было старомодное, плетеное, громоздкое, никакого серебристого металла, никакого пластика. Оно скрипело на ходу, поблескивали тонкие спицы, но Генри утверждал, что это скрипит сама Кэролайн, потому что слишком стара и высохла, как мумия. Я знала, что это чушь, и все же каждый раз, стоило мне услышать этот звук, невольно представляла себе, как трескается бумажная пересохшая кожа. Мне казалось, что ее волосы рассыплются в пыль, если их потрогать, что древний язык во рту скукожился и стал твердым как деревяшка. Нас никогда не заставляли целовать ее, если сами не захотим. Мама за этим следила, слава богу.

К тому времени Кэролайн уже совсем одряхлела, но погода в тот день была прекрасная, и все были в доме — Клиффорд с Мэри, мои родители. Ее вывезли на каталке к столу, подали обед на подносе, который вдвигался в специальные пазы в кресле. Экономка подала суп в белой фаянсовой супнице в форме кочана цветной капусты, а на столе уже стояли картофель, салат и ветчина. Мне сделали замечание за то, что я макала пальцы в растопленное масло на дне блюда с картошкой. Мередит помогала Кэролайн, иногда просто кормила ее с ложечки, как ребенка. При этом Мередит сосредоточенно хмурилась, плотно сжав губы. Волосы у Кэролайн были совсем реденькие. Сквозь них просвечивала кожа, которая действительно напоминала бумагу. Она не участвовала в беседе за столом, а я сидела, уткнувшись в тарелку. Лишь однажды Кэролайн вступила в разговор, и, хотя голос оказался громче, чем я предполагала, слова выбирались на волю с трудом и скрипом.

— Этот человек, Динсдейл, еще жив? — Задав вопрос, старуха уронила вилку, как будто держать ее и одновременно говорить было для нее слишком трудно. Вилка громко брякнула, ударившись о плитки пола.

— Нет, мама, — ответила Мередит, а я вспыхнула, так как знала, что на самом деле в двухстах метрах от места, где мы сидели, живет множество Динсдейлов.