— Не беспокойся насчет этого, Бет. Я все улажу сама. — Надо же, как уверенно звучит мой голос.

Бет улыбается, прозрачная и прекрасная как крылышки только что вылупившейся бабочки, потом подходит и обнимает меня.

— Спасибо, Эрика… Я перед тобой в неоплатном долгу… — начинает она.

— Ничего ты мне не должна… — Я трясу головой. — Мы же сестры.

Она крепче стискивает меня в объятиях, вкладывая в них всю силу своего тонкого, как ивовый прутик, тела.

Когда мы садимся в машину, с низкого серого неба начинает сыпаться крупа. Я не успеваю завести мотор, когда из-под полога деревьев появляется Динни, стучит в окно.

— Я надеялся, что застану вас. Так и подумал, что ты решишь сегодня сняться с места, — обращается он к Бет. Легкий, едва заметный намек на укор, но и его достаточно, чтобы у нее между бровей залегла морщинка.

— Бет нужно поспеть на ближайший поезд, — вмешиваюсь я.

Он переводит на меня взгляд, кивает.

— Ладно, Бет, я просто хотел сказать… я просто… когда я сказал прошлой ночью, что ты его убила, я не имел в виду, что… что ты этого хотела или сделала это намеренно, — говорит Динни. — Я раньше все допытывался у родителей, почему Генри такой мерзавец. Почему он такой злобный маленький негодяй, все время делает гадости, издевается… А они постоянно повторяли, что если дети так себя ведут — это значит, они несчастливы. Почему-то им плохо. Неизвестно… может, их мучает страх или обида, и они вымещают это на других. Я тогда не верил, конечно. Думал, он в самом деле злодей, черная душа, но… теперь я им верю. Это и в самом деле правда. Генри что-то мучило, он был несчастлив, и что там ни говори, а теперь-то он счастлив. Самый счастливый и умиротворенный из всех, кого я знаю. Ну, и я просто… просто хотел, чтобы ты подумала об этом. — Динни кивает нам и отступает от машины.

— Спасибо тебе, — шепчет Бет. Ей еще трудно смотреть Динни в глаза, но она делает попытку. — Спасибо за все, что ты сделал. Что никому не сказал.

— Я бы никогда не сделал ничего, чтобы тебе навредить, Бет, — мягко отвечает он. Я так крепко сжимаю баранку, что белеют костяшки пальцев. Бет кивает, не поднимая глаз. — Может, заглянешь как-нибудь сюда?

— Может быть… Скорее всего… Как-нибудь потом…

— Значит, тогда и повидаемся, Бет, — печально улыбается Динни.

— До свидания, Динни, — спокойно произносит Бет.

Он шлепает ладонью по крыше автомобиля, и я покорно трогаю с места. Гляжу на него в зеркало заднего вида — стоит, ссутулившись, глубоко засунув руки в карманы, темные глаза на смуглом лице. Он стоит на дороге, пока мы не заворачиваем за угол.

Сегодня суббота, третье января. Большинству людей в понедельник предстоит выйти на работу. Я позвоню юристу семьи Кэлкотт, мистеру Долишу из Мальборо, и попрошу его выставить Стортон Мэнор на продажу. Приходится принимать решения, теперь, когда можно снова двигаться вперед. Больше не осталось пробелов, у меня нет больше предлогов, чтобы задерживаться здесь. В полной тишине я хожу по дому. Не хочу включать радио, не нуждаюсь в компании телевизора. Не напеваю, не хлопаю дверями, стараюсь даже ступать потише. Я хочу получше расслышать нежный колокольчик — голос известной мне теперь истины, звенящий в моей голове. Можно было бы махнуть на все рукой — оставить громадную елку и все венки из остролиста в позолоте.