Но, опять-таки к моему крайнему удивлению и облегчению, тюремщики проводили меня наверх и завели в мою камеру. Несмотря на отсыревшее сено, которое я засунула в оконные щели, тщетно пытаясь сохранить тепло, несмотря на покрытые плесенью стены и вонь от стоявшего в углу горшка, камера показалась мне великолепной и уютной как никогда. Я сообразила, что эти мужчины хотят дать мне еще одну возможность, прежде чем испытают все свои жуткие приспособления на моем нежном женском теле.

«Какое у тебя прекрасное тело: полная грудь, соблазнительные бедра, сильные ноги наездницы, которая способна управлять лошадью… или мужчиной», — прошептал как-то Джон, когда еще ухаживал за мной. В отличие от Джона, Том всегда только брал все, что ему захочется, не утруждая себя красивыми словами, ибо полагал, что по праву рождения он должен властвовать над женщинами, а тем остается лишь безмолвно падать к его ногам. Сейчас я могла отомстить ему за то, что он сделал, всего несколькими короткими репликами, однако тогда он потянул бы за собой мою Елизавету и вероятность того, что она когда-нибудь займет английский престол, и без того весьма зыбкая, улетучилась бы окончательно.

— Садитесь, — сказал сэр Томас и подтолкнул меня к одному из стоявших в камере табуретов.

Сам он устроился за складным столиком, которого сегодня, когда мы уходили, в камере не было. Раньше он дважды приносил этот столик с собой.

— Полагаю, теперь вы поняли, что ожидает вас, если вы и дальше будете отказываться отвечать на вопросы следствия. Я бы прочитал вам вот эту бумагу, но я слышал, что вы и сами читаете не только быстро, но и хорошо, с выражением. «Она читает сердцем», — так однажды сказала о вас принцесса Мария. Только не вздумайте порвать эту бумагу, мистрис Эшли, — у нас имеются две копии, одну из которых повезли сейчас лорд-протектору для того, чтобы с ней ознакомились члены Тайного совета. Ну, быстренько. Я больше не потерплю ни задержек, ни уклончивых ответов. Вот вам признание. — И он протянул мне листок пергамента, исписанный сверху донизу. Я взяла.

«Чье это признание?» — подумала я, поначалу опасаясь, что они подделали мое признание, которое теперь оставалось только подписать. Разумеется, это запись слов не ее высочества и не Джона, супруга моего и господина. «Да нет, вот внизу стоит подпись Пэрри — несомненно, это его почерк, хоть и рука дрожала. Боже милостивый, неужто Пэрри пытали, чтобы выбить признание, а теперь и меня ждет то же самое?»

Хотя свет был совсем тусклым, я быстро пробежала глазами записку. Казначей принцессы продиктовал — очевидно сэру Томасу — свидетельство о целой серии происшествий и отрывки из разговоров, которые (по утверждению Пэрри) происходили «между ее высочеством леди Елизаветой и сэром Томасом Сеймуром, бароном Сьюдли, во владении Челси, принадлежавшем вдовствующей королеве Екатерине Парр, вдове нашего блаженной памяти доброго монарха, короля Генриха VIII, а впоследствии супруге барона Сьюдли».

Кое-что из этого Пэрри действительно видел, другие сведения он лишь слышал от кого-то — сплетни и досужая болтовня окружающих. Многое из сказанного им прямо задевало меня, ибо я как воспитательница должна была бы (это я сознавала) более решительно противиться действиям Тома. Однако же я обращалась даже к его жене, вдове короля Генриха, читала нотации Елизавете и противодействовала поползновениям Тома, но ни один из них не прислушался к моим предупреждениям. Должна ли я теперь рассказать хотя бы об этом, чтобы защититься? Пэрри сдался и выложил то, что (как он клялся) из него не вытянут, даже разорвав лошадьми, — значит, и я обречена.

Внутри у меня что-то оборвалось. Сердце отчаянно забилось, потом понеслось вскачь.