Но этим мои теплые чувства к семье Чолмли исчерпывались. Как можно так лгать — якобы вся Англия с ликованием ждет брачного союза, приковывающего нас к Испании. Будь прокляты и Мария, и ее испанский принц, новый король Англии!

Так я и жила, не имея иного чтения, кроме папистских трактатов, в настоящем медвежьем углу, будто монахиня! Это было мне наказанием за то, что я когда-то помогала Марии Тюдор!

Кругом скука, пустота, страх, вероломство… По большей части я развлекалась тем, что мысленно играла в слова или так же мысленно писала воображаемые письма: Джону, конечно; Елизавете; моему отцу; себе самой — мне ведь запретили пользоваться пером и бумагой. Мне позволялось гулять в огражденном довольно высокими стенами маленьком саду — при условии, что я все время буду читать молитвы, перебирая четки. Нервное напряжение вскоре сделалось настолько невыносимым, что я в конце концов сдалась, хотя и наловчилась думать о чем угодно, вслух бормоча: «Богородице Дево, радуйся! Матерь Божья, молись за нас, грешных…»

Но наступил свежий сентябрьский день 1554 года, и пришло настоящее спасение. Кто-то постучал в деревянную калитку сада, и дворецкий отворил ее, не спуская с меня настороженного взгляда, словно я могла куда-то умчаться.

За калиткой стоял Тайлер, держа в поводу двух лошадей. Моему тюремщику он вручил письмо, на котором красовалась огромная печать. Мое сердце учащенно забилось. Мы с Тайлером не отрывали глаз друг от друга.

— Ну, тогда я распоряжусь, чтобы принесли ее вещи, — сказал дворецкий. — Там всего два платья и разрешенные книги. Возьмите себе и эти четки, мистрис Эшли.

Я не смогла сдержать слез, когда Тайлер подсадил меня в седло, положил в переметную суму мои вещи, кроме католических книг и четок — их он со строгим лицом подал мне, но успел подмигнуть. Мне просто не верилось, что я свободна, наконец-то свободна.

— Куда же мы едем? — спросила я, когда лошади перешли с шага на рысь.

— Ваша госпожа — она лишена прав наследования и стала снова просто леди Елизаветой — освобождена из Вудстока и переехала в Хэтфилд-хаус. На ночь мы остановимся в доме Сесила в Уимблдоне… Ах, вы же, наверное, слышали о моей дорогой жене Сесилии, правда? Не могу пока обещать, что вы возвратитесь к своей госпоже, но она рвет и мечет, требуя, чтобы вам позволили вернуться.

— А Джон? Есть ли какие-то известия о моем муже Джоне?

— Он жив и здоров, живет в Падуе (так мне говорили), а моя дорогая Сесилия, полагаю, позаботилась о его пропитании и крове. Однако как бы мы ни радовались вашему благополучному освобождению, множество простых англичан сжигают на кострах за то, что они одной с нами веры, и за преданность надежде Англии в эти страшные времена.

Моя Елизавета — надежда Англии. Я уже привыкла к превратностям судьбы, которая всегда перемежает радости с горестями. Как говаривал мой отец: «Бог дает — Бог и забирает». Но я ничего не могла с собой поделать: когда мы въехали на горбатый мостик, переброшенный через ручей, берущий начало от ключа, я бросила в его глубины подаренные мне четки, а вслед швырнула и папистские писания.

В уединенном доме Сесилов в Уимблдоне мы с Милдред вели себя, как прежде, будто и не было разлуки: поддерживали друг друга с искренней приязнью и дружбой. Как выяснилось, именно Милдред переехала поближе к Лондону и гостеприимно предоставила мне кров, а Сесил, настороженно следящий за тем, как смыкается вокруг него заброшенная Марией сеть (хотя Сесилы, как и многие другие, кто хотел сохранить жизнь, перешли в католичество), оставался в своем сельском поместье.

— Расскажи мне, о чем еще пишет тебе принцесса, — попросила Милдред, проворно работая иглой над фрагментом гобелена, и я стала вслух читать письмо от Елизаветы.