— Я хочу распоряжаться как твоим сердцем, так и твоим прекрасным телом! Я люблю, я боготворю тебя, тебя одну! Будь я простым пастухом, а ты коровницей, и живи мы в деревне — нам можно было бы любить друг друга всю жизнь, ни от кого не прячась.

Я подняла глаза к небу. «Какие красивые слова (а лицо у Роберта еще красивее)», — ворчала я про себя; Роберт тем временем поднес к губам руку королевы. Я знала, что он владеет искусством обольщения, хотя старательно избегает фрейлин. Не успев поднести к губам кисть ее величества, чтобы поцеловать, как положено, тыльную сторону, Роберт ловко повернул ее к себе ладонью и стал жарко лобзать, надеясь воспламенить в Елизавете страсть. Должно быть, негодяй знал, как на нее это действует. Когда мы готовили Елизавету ко сну после расставания с Дадли, она всякий раз витала мыслями где-то далеко, глядя перед собой мечтательным взором — несомненно, ей бы хотелось, чтобы Робин помог ей снять одежды, уложил ее в постель и так далее.

Сегодня же, к моему величайшему удивлению, не обращая внимания на двух телохранителей, каменными изваяниями застывших у дверей, Елизавета сказала:

— Любимый мой деревенский пастушок, можешь поцеловать свою коровницу на сон грядущий внутри опочивальни.

Роберт пожирал ее глазами — можно было подумать, что она наградила его новыми привилегиями. Не далее как на прошлой неделе Елизавета подарила ему дом в Кью, недалеко от Ричмондского дворца, увеличив при этом жалованье, не говоря уже о том, что еще раньше Дадли стал кавалером ордена Подвязки. Этому — всему этому! — необходимо было положить конец. Да как она может рисковать всем, на что так долго надеялась, ради чего столько выстрадала? А мы с Джоном? Чего только мы не натерпелись ради нее!

Когда Елизавета и Роберт проскользнули в опочивальню и (подумать только!) попытались закрыть передо мной дверь, я просунула ногу и протолкалась внутрь.

— Я не допущу, чтобы королеве никто не прислуживал, — заявила я и рванулась к ложу так решительно, что они не осмелились двинуться за мной.

Роберт нахмурился, но Елизавета уже зашла так далеко, что просто перестала обращать на меня внимание. Позабыв обо всем на свете, она устремилась по гибельному пути и…

Дадли навис над ней, заключил ее в объятия, и они стали жарко целоваться. Я старалась не смотреть в их сторону, но меня потрясла их неистовая страсть. Обычно мы с Джоном именно так и целовались, и я каждый раз таяла в его объятьях, мне хотелось, чтобы он овладел мной тут же — хоть на траве, хоть на полу, где угодно.

— Я обожаю тебя, тебя одну! — снова сказал королеве Роберт; он явно пел ей эту песню не в первый раз.

Мне подумалось, что только таким образом он мог отказываться от своей жены, прямо не говоря об этом. Мне хотелось крикнуть Дадли, чтобы он отпустил королеву и убирался отсюда — пусть возвращается к своей Эми. Я припомнила то, чему была свидетельницей: утреннюю возню, которую затевал Том Сеймур, когда врывался в спальню Елизаветы, дразнил и щекотал ее — и то, как строго выговаривали мне за это позднее, и то, во что это вылилось для нас обеих.

Я нарочно громко откинула и снова захлопнула крышку сундука, стоявшего в изножье ложа — бум-м, ба-бах! Они оба вздрогнули и посмотрели на меня так, будто я выпалила из мушкета. Елизавета, хоть и погруженная в сладкие мечты, бросила на меня сердитый взгляд, но все же сказала:

— А теперь, пожалуй, ступай до утра, Робин. На рассвете мы отправимся кататься верхом.

— Я нынче ночью глаз не сомкну, все буду думать о тебе, — хрипло прошептал он, снова целуя ее ладонь жадными устами.

Роберт ушел, а Елизавета прислонилась к двери и вздохнула.

— Одно дело, — сказала я, снова открывая сундук и извлекая из него ночную рубашку, — кататься вдвоем, но вот оставаться вдвоем в опочивальне…

— Я тебе сто раз говорила — я ему верю.