Я отдохнула с дороги и помылась, устроившись вместе с двумя другими фрейлинами в небольшой, но уютной комнатке. Потом приставленная к нам служанка распаковала мой сундучок, а меня тем временем позвала леди Джейн — познакомиться с моей новой госпожой. Меня уже оглушили имена и титулы окружающих: леди Джейн, виконтесса Рочфорд; две дамы, с которыми я буду теперь жить в комнате, — Дороти Кобгем, дочь лорда Шеффилда, выросшая в Дербишире; Мэри Тэлбот, младшая из дочерей графа Шрусбери, к тому же ни больше ни меньше, как жена того самого Генри Перси, в которого когда-то была влюблена Анна Болейн! Спасибо Леди и Кромвелю — я сразу оказалась в такой компании, что голова пошла кругом.

Вскоре я выяснила, что супруги Перси не были счастливы в браке и жили чаще всего порознь, хотя Генри Перси, наследник графа Нортумберленда, находился на королевской службе при дворе, а прежде служил кардиналу Уолси.

(Сколько лет прошло, скольких монархов из династии Тюдоров я повидала, а все равно не перестаю изумляться многообразию и неожиданности связей — официальных и дружеских, политических и семейных. Особенно когда моя милая Елизавета взошла наконец на трон и стала продвигать людей столь же способных, сколь и благородных — их связи напоминали паутину с бесконечно переплетающимися нитями.)

Пока меня вели по анфиладам комнат с чудесными украшениями — и в каждой оказывалось все меньше людей, которые смотрели на меня с любопытством, — мне приходилось постоянно напоминать себе, что надо же и дышать. Наконец мы оказались в маленькой, изящно отделанной гостиной, где не было ни одной живой души. Леди Джейн постучала в резную дверь, дождалась ответа, приникнув к ней ухом, потом просунула голову внутрь.

— Миледи, как вы и просили, прибыла новая фрейлина, мистрис Кэтрин Чамперноун из Девона.

В ответ послышался мелодичный, но властный голос:

— Пусть она войдет. А ты ступай и не забудь притворить за собой дверь.

Мне было ясно, что леди Джейн не в восторге от того, что услышала: она резко выскочила из комнаты, слишком громко хлопнув дверью.

Комната, в которую я вошла, оказалась просто сказочной: стены были увешаны ткаными гобеленами, стол покрыт турецкими коврами, массивное ложе затянуто красно-золотыми шелковыми занавесями. Говорили, что Анна Болейн заявила королю, будто согласится стать ему не любовницей, а только законной женой, однако ее ложе вполне было достойно царственной особы. Впрочем, мой интерес привлекала не столько обстановка, сколько сама хозяйка этих покоев.

Женщина двадцати семи лет, послужившая причиной всего того, что одни называли «великой заботой короля», а другие «интригами», была на вид изящной и хрупкой. У нее были черные как вороново крыло волосы, а в темно-карих, как у лани, глазах горел огонек, заставлявший предположить, что она вот-вот улыбнется или начнет с кем-нибудь флиртовать. Я ожидала, что Анна Болейн окажется необычайной красавицей, однако ее нельзя было назвать таковой. Но было в ней что-то — прирожденное изящество, живость, чувство собственного превосходства, — что проявлялось в манере держать себя, в наклоне головы, в походке (когда она отошла от окна и повернулась во мне).

На голове у леди Анны был французский убор в форме полумесяца, расшитый жемчугом, и я неожиданно ощутила тяжесть своей старомодной остроконечной шапочки. Казалось, Анна не идет, а плывет по воздуху (как и моя мачеха Мод), и это заставило меня снова почувствовать себя неуклюжей. Тонкую шею возлюбленной короля украшала нитка жемчуга, на ней висела затейливая золотая буква «Б», с которой, в свою очередь, свисали три каплевидные жемчужины. В тот день наряд леди Анны был выдержан в голубых тонах: платье из переливчатого, словно хвост павлина, бархата с длинными, закрывающими руки почти до самых пальцев рукавами из атласа, расшитого золотыми нитями.