— Я убью вас! — прошипел он, инстинктивно дернувшись к эфесу сабли, которой, к счастью для него, при парадной бальной форме не полагалось. Его глаза налились кровью от бешенства и бессилия.

— Посмотрим, — равнодушно пожал плечами я. — Но пока что вы лишь сотрясаете воздух.

Я почувствовал, как Настя, стоявшая всё это время рядом ни жива ни мертва, легонько потянула меня за рукав фрака. Её пальцы были ледяными. Я накрыл её руку своей, чуть сжал, передавая спокойствие, и перевел взгляд на растерянную свиту барона.

— Господа офицеры, — обратился я к ним с легким, снисходительным поклоном. — Рекомендую вам увести вашего друга, пока он не наговорил на еще одну пулю. Воздух здесь, у окон, слишком свеж для его разгоряченной натуры. Ему бы выпить воды.

— Вы грубите! И поведение такое неприемлемо, — сказал один из замешкавшихся офицеров.

Явно же это были дружки Кольберга по полку. Все в гусарских мундирах.

— Прошу простить меня, если кого задел. Но и вы, господа, явно же потворствуете неприемлемому. А свои споры с господином Кольбергом мы решил у барьера, — сказал я. — Что касается гусаров, а тут, как я вижу немало представителей этого доблестного рода войск, то у меня была песня, посвященная вам, точнее всем кавалергардам.

— Любопытно, — сказал один из офицеров.

И пока на него с осуждением смотрели многие, я поспешил продекламировать стихи этой песни:

— Кавалергарды, век недолог,

и потому так сладок он.

Поет труба, откинут полог,

и где-то слышен сабель звон.

Еще рокочет голос струнный,

но командир уже в седле…

Не обещайте деве юной

любови вечной на земле!..

Пока они смаковали текст, испытывая катарсис от услышанного. Я элегантно, словно мы только что обсуждали погоду или новый сорт китайского чая, поставил свой пустой бокал на поднос застывшему соляным столбом лакею. Затем галантно предложил Насте руку.

— Господин Дьячков! Вот вы где! Прошу простить, господа, но нам нужно чрезвычайно скоро поговорить, — сказал подошедший к нам Аркадий Игнатьевич.

— Спасибо, — сказал я ему, когда мы отошли.

— Всегда спасать не смогу, — сказал он.

— Да и не надо, уже отбился. Но вот примирение на дуэли вряд ли случиться, — сказал я.

— Еще два дня… может что-то измениться. Вам нельзя погибать, тем паче, если есть какие иные задумки военные, как та пуля, — сказал Ловишников-младший. — И простите, Анастасия Григорьевна, что первым делом не восхитился вашей несравненной красотой.

Аркадий заговорщицки приблизился к моей жене, но так, чтобы и я слышал, что он скажет, произнес:

— Вы самая красивая женщина в здешнем собрании. И, я, смея считать вас с господином Дьячковым, своими друзьями, хотел бы испросить о девице Покровской. Батюшка мыслит сватать меня к ней, — говорил Аркадий.

— Поспешно девицу отдают, — усмехнулась Настя, посмотрев на меня, как на виновника. — Но думаю, что она весьма привлекательная и с шармом.

— Да? Поищу этот шарм, — сказал Ловишников задумчиво.

— Может в саду спрятался? — сказал я.

— Кто?

— Шарм, — шутил я.

Потом мы заливисто, так, что пришлось сдерживаться, рассмеялись и привлекли внимание собравшихся.

— Дорогая, мне кажется, заиграли мазурку. Вы обещали мне этот танец, — громко, с улыбкой произнес я.

Мы прошли через половину зала, прежде чем Настя смогла заговорить.

— Боже мой, — прошептала она, едва шевеля побелевшими губами. Её всю колотило от нервного напряжения. — Дуэль? Скажи мне, что ты это просто выдумал, чтобы осадить его! Умоляю тебя, скажи, что это неправда!

— Я разве же не говорил тебе об этом недоразумении?

— Я была уверена, что она не состоится… — Настя посмотрела мне в глаза, не сделала нужного движения в танце, которое предусматривало разворот.