Связав его, как бычка, Дженни разбудила Грасиелу. Тай не видел их, но слышал, как они кричали друг на друга. В конце концов Дженни подвела Грасиелу к нему.

— Хорошенько погляди на своего дядю Тая, — сказала она, наклоняясь к лицу девочки. — Он никуда тебя не повезет. Это сделаю я. Так что одевайся-ка поживей. Мы уезжаем.

Грасиела смотрела на Тая обиженно и разочарованно.

— Я тебе верила.

Вонзив ему в сердце еще и этот нож, Грасиела взметнула подолом своей пышной ночной сорочки и исчезла из поля зрения Тая. Дженни наклонилась над ним, глаза ее обратились в щелочки.

— Это я давала обещание. Вы не давали. Запомните, что я сказала. Если я увижу вас еще раз, то убью только за то, что вы мне мешаете.

Он лежал на боку, связанный, злой и униженный настолько, насколько может быть злым и униженным мужчина. Лежал и прислушивался к удаляющемуся топоту копыт.

Одна лошадь. Дженни Джонс решила вопрос о лошади Грасиелы в течение двух минут.

Тай глядел на крохотный цветущий кактус в трех дюймах от собственного носа и коротал время, воображая, как он придушит некую женщину с молочно-белой кожей и язычком пламени там, внизу.

Глава 8

Дженни выбрала дорогу на север между отрогами Сьерра-Мадрес и железнодорожными путями, огибающими Центральное плато. Если она будет преодолевать ежедневно расстояние в двадцать миль, то через две недели доберется до Чиуауа.

Однако, похоже, ее прогнозы были чересчур оптимистичны. Спустя три дня после выезда из Дуранго дорога пошла по каменистой пустынной земле и глубоким лощинам. Это сильно замедляло движение. С приближением ночи Дженни каждый раз старалась отыскать низенькие лачуги крестьян, пытающихся тяжким трудом извлечь средства существования из скудной почвы. Дженни знала, что возле жалких полей обязательно бежит хоть малая струйка воды и есть шанс купить в деревеньке свежего мяса и молока для ребенка.

— У меня болит лицо, — мрачно заявила Грасиела, без всякого удовольствия глядя на кусок козлятины, который жарился над огнем костра.

— Ты втирала в кожу алоэ, как я тебе велела?

У Дженни просто слюнки текли от запаха жареного мяса. Жена крестьянина продала ей также свежие тортильи и спелый кабачок. Настоящий пир.

— Пей-ка молоко, — напомнила она Грасиеле. — Оно очень хорошее.

Грасиела повернула загорелое лицо в сторону крестьянской хижины — темного пятна на фоне ночи. Ни искорки света не пробивалось сквозь стены из глины и ветвей. Либо обитатели хижины уже легли спать, либо сидели при свете слишком слабом, чтобы он виднелся в щелках.

— А почему мы не можем спать в доме вместе с ними? — спросила Грасиела ноющим, монотонным голосом, который начал действовать Дженни на нервы еще два дня назад. — Мне не нравится спать на земле. Я боюсь, что насекомые или змеи заберутся под одеяло.

— Малышка, — заговорила Дженни, изо всех сил стараясь сохранить терпение. — В этих местах нет асиенд. Веришь ты или нет, но большинство людей живет вовсе не так, как привыкла жить ты. У них нет слуг, вкусной еды и кроватей. В этой вот хижине восемь человек, и для тебя нет места даже в квадратный дюйм. К тому же они спят или в гамаках, или ложатся прямо на землю, как мы с тобой.

Грасиела бросила на нее взгляд «я-тебя-ненавижу».

— Ты обещала не называть меня малышкой, — сказала она.

После некоторой внутренней борьбы Дженни признала, что заслужила упрек.

— Ты права, — неохотно проговорила она, наклонившись к огню, чтобы проверить, не готово ли мясо. — Извини. Если ты обнаружишь у себя в постели насекомое, раздави его. А если заползет змея, убегай.