|
Заначить их на сей раз Егору не удалось, отец Феофилакт реквизировал. Утром пришел смущенный: обе в его покое облезли. Положили в кружку, поставили у Егора в келье за иконку и больше не заглядывали – позолотились или нет – дабы не потревожить чуда. Егор не позволил выпроводить себя на зиму глядя, как публичную девку без обеда, по выраженью Швейка. Сдал Бориску отцу Владимиру, у того Павел с Алексеем все вышли – текучка кадров та еще. Сам тихо жил бок о бок с Лёней и Данилкою, наставлял их в меру своего и ихнего разуменья. Выговорил себе мобильник, чтоб Данилка матери звонил – не посмели отказать. Мальчик через пень-колоду ходил в сельскую школу. Монастырь пока не исчезал, о постриге Егора никто не заикался. Стройка шла полным ходом на новенькие российские тысячные купюры, что оказались тесно напиханы в кружку. На кой доллары – инфляции уж шесть лет как нет. Патриотизм в таких условиях дается куда легче. По национальным окраинам бутафорские правительства, инородцы же наши все у нас, что и требовалось доказать. Дело стало за малым – за русской идеей. Она ходила на коротком поводке, точно большая рыбина. Била хвостом, откусывала крючок – и срывалась. Сильная, блин.
Как ни назначь декретное время, день длинней не станет. Вытащил нос – увидел хвост. Или увязил? Что лучше: долгое темное утро или ранние сумерки? Нет тише и глуше северного лесного заволжья. А монастырь – с неба спустился? Оттого до сих пор прячется? И Лёнин пионерлагерь ох как близко! чуть-чуть восточней. Да полно, никто за ним сюда не явится. Рубит дрова, гребет снег, и спасительный вечер скрывает большие следы его валенок. Мальчик сидит делает уроки в Егоровой келье, старинной, уютной, а не той – с двухэтажными тюремными нарами. Егор вырезает ему допотопный чижик Лёниным разбойным ножом, а чтоб почитал вслух что-нибудь духовное, надо еще хорошенько попросить. Дядя Егор, весной пойдем втроем, Бориску не возьмем. Ну, не загадывай… там видно будет. Ничего не видно в маленьком оконце. Лёня принес дрова в охапке, заодно мороз в тулупе – колдует у печки. Данила собрал ранец, сел на скамеечку. Егор открыл тяжелую книгу – тихий ангел пролетел. С неба окликнули снежное поле, вкруг которого водят хоровод леса – проснись, оживи. Утренний звон поплыл наперегонки со скользящей тенью от облака: март, март, март… Ага, марток – надень трое порток. Лёня вышел расчистить дорожку к храму и вдруг почувствовал, как его явственно тянет в бега. Перекрестился – не отпустило. Пошел к Егору виниться. Тот вздохнул и сознался: его тоже. Отец настоятель рад был такому обороту дела. Наскоро благословил, вложил в руки Егору кружку с золочеными монетками. Послал в школу сказать, чтоб не ждали мальчика до осени – ученье не волк, в лес не убежит. Посадил Бориску на всякий случай под замок и собственной персоной проводил кормильцев до ворот. Даль распахнулась синевою, и звон ушел за ними вслед. От Бориски так просто не отвяжешься – догнал на первом привале. Российское странничество не вчера родилось – вытесненное из центральной Европы племя до сих пор не может остановиться. Жгут костер вчетвером, едят что отец настоятель дал, да еще Бориска притырил. Вороват, приходится признать, зато и расторопен. Вышли к железной дороге, припасы съели, в кусочки идти не хотелось. Задул сиверко, из пузатой тучи посыпалась снежная крупа, пуантилистской техникой выбелила перрон непонятной безымянной станции. Откуда-то везли к югу орудия, зачехленные на платформах. Молодой офицер – он тут был за старшего – посадил в свой отсек, и поехали в беспокойные края. Хлеб был, и консервы, заварки завались, за кипятком бегал Бориска, отрабатывая свое незваное-неприглашенное положенье. На счету Билайн деньги у Егора еще были, однако наличными ни гроша – отец Феофилакт несколько преувеличил его талант сборщика подаяний. Пришлось сообщить Галине, потом Егору: звонить сыну можно только с мобильных – пополнить счет удастся не скоро. |
