Затем рванула на себя дверь «парадной» гостиной и в припадке слезливой ярости бросилась на «выходной» полосатый серо-коричневый диванчик. Эту комнату берегли для гостей, но, поскольку гости у нас бывали редко, она сохранилась во всем нетронутом с 1973 года великолепии. Здесь время как будто бы остановилось.

Я сидела и плакала, при этом ужасаясь собственной дерзости: посметь сесть на хороший диван, на который дозволялось садиться только священникам да гостям из Ирландии. А через пару минут, как я и ожидала, в комнату вошел Дэниэл.

— Ты дал ему выпить? — хмуро спросила я.

— Да, — кивнул он, обходя журнальный столик из темного стекла. Затем присел рядом со мной на ископаемый диван, обнял меня. Я знала, что он так поступит. Дэниэл мил и предсказуем, на него всегда можно рассчитывать, он всегда ведет себя как надо.

Потом он посадил меня к себе на колени, обнимая за плечи одной рукой. Этого я не ожидала, но и против ничего не имела. Сейчас мне было необходимо дружеское участие в любых количествах.

Я дала себе волю, припала к его груди и еще немного поплакала. Плакать на груди у Дэниэла просто замечательно: он такой надежный. Войдя в роль, я беззастенчиво вытирала мокрые щеки о плечо его пиджака, а он нежно гладил меня по волосам и бормотал что-то успокаивающее типа: «Тсс, Люси, не плачь, маленькая». Было очень приятно.

От него чудесно пахло: я уткнулась носом ему в шею, и от его запаха у меня кружилась голова.

Надо же, удивленно подумала я, вполне сексуальный запах, теплый, мужской — по крайней мере, был бы сексуальный, если б так пахло от другого человека.

Интересно, лениво подумала я через минуту, а каков он на вкус? Наверно, тоже ничего. Да и я сейчас так близко, что стоит только высунуть язык и дотронуться до гладкой кожи…

Но тут же осадила себя. Не хватало еще облизывать мужчин, тем более — Дэниэла.

Он продолжал одной рукой гладить мои волосы, а другая скользнула под волосами к затылку и начала странные манипуляции большим и указательным пальцами.

Я вздохнула и прижалась к нему теснее. Его прикосновения расслабляли и успокаивали. Только расслабление было какое-то странное — до дрожи. Успокаивает, но…

Вдруг я поняла, что уже не плачу, и меня охватила паника: надо срочно высвобождаться из объятий. К мужчинам я позволяла себе прижиматься, только если нас связывали романтические отношения или в случае, когда нуждалась в утешении. Поскольку наша дружба с Дэниэлом не отвечала ни одному из этих условий, я находилась в его руках без всяких на то оснований: кончились слезы, и наше время истекло.

Надеясь, что он не сочтет меня неблагодарной, я попыталась потихоньку отстраниться.

Он улыбнулся, приблизив свое лицо к моему, будто знал что-то, чего я не знала. Или, возможно, должна была знать.

Иногда его безусловная положительность действует на нервы, раздраженно подумала я. И зубы у него что-то слишком белые, наверно, у дантиста побывал. Это тоже раздражало.

Мне стало жарко и неудобно, даже не знаю почему.

Потому, наверное, что наше общее эмоциональное напряжение дошло до высшей точки, следом за которой должна наступить разрядка. Мгновенная вспышка счастья (или несчастья) уже миновала, и держаться за руки, обниматься и лить слезы стало мучительно неловко. Потому, вероятно, мне и хочется бежать от него, подумала я, лихорадочно ища объяснения своему состоянию.

Мне вообще не особенно удается проявлять нежные чувства.

Во всяком случае, на трезвую голову.

Но Дэниэл, казалось, не понимал, что я хочу высвободиться. Я пыталась разорвать кольцо его рук, но безрезультатно. Меня захлестнула вторая волна панического страха.