Другой бы принял давным-давно придуманные правила игры, опустился бы ступенькой ниже, скажем, на подхват к другому «мяснику», имел бы свой кусок хлеба на старости лет. Но наш герой пошел другим путем. В сущности, если каждый день с утра принимать пару стаканов, можно самому себе казаться очень храбрым. «Красная шапочка» опрокидывал свои «фронтовые» и шел в атаку. Он шлялся по ипподрому и громогласно заявлял, что «всех посадит на жопу», причем, как я понимаю, называл своих супостатов поименно. И вот наконец пару дней назад кончилось тем, что тотошнику позвонили домой и сказали: если не захлопнешь пасть, тебе ее зашьют. Суровыми нитками.

Собственно, из всего сказанного было ясно, что перед Артемом сидел живой покойник. Только покойники могут быть такими смелыми — им терять нечего. Потому что, на мой взгляд, человек его профессии и образа жизни мог позвонить в редакцию с предложением разоблачений разве что в перерыве между приступами белой горячки.

Итак, итоги. Красномордый тотошник возглавил на ипподроме комитет народного контроля, его сперва пугнули, а когда он не унялся, убрали. С мужественным ресторанщиком произошла точно такая же история...

Стоп. Такая же, да не совсем. Когда Шиманскому пригрозили, он, в отличие от перманентно хмельного тотошника, тут же понял, что к чему, и поднял лапки: отправил детей, а сам позвонил в газету, от всего наотрез отказался и спрятался в Митине. Рассуждая хронологически, его убили только после моего визита в «Интертур» и двух моих встреч с Розой. До этого больше недели после публикации его не трогали. Не был опасен? Если да, то почему опять стал? Из-за встречи со мной? Возможно. Но ведь с ним уже беседовал Дранов, записал все на пленку. Не могли же они знать, что экономный Митенька запись стер... Ох!

Я вспомнил вдруг пренебрежительную обвислую морду генерального бульдога «Интертура», вспомнил издевательские ухмылки его холуев, их наглую уверенность в успехе судебного иска, и в этом пустом и темном деле мне вдруг забрезжил отдаленный свет. Был этот свет тусклым и безрадостным, как засиженная мухами лампочка в солдатском нужнике, но другого маяка не имелось. Похоже, в «Интертуре» знали, что в нашем распоряжении больше нет той кассеты с записью.

Гербалайф

— Где ты это все украл? — слабым голосом спросил я.

— Обижаешь, начальник, — довольно ухмыльнулся он, — не украл, а выиграл. Чудеса! Сел на кичу при социализме, откинулся при капитализме. А покуда я чалился, тут умные люди время даром не теряли — вся Москва как один большой катран. Плюнь — обязательно в казино попадешь!

С этими словами Стрихнин вывалил на стол здоровенную пачку денег — рубли, марки и доллары вперемежку, отделил из них две кучки поменьше, пояснив:

— Это я брал в долг, а это на харч и прочее.

— Мы что, ведем теперь общее хозяйство? — вяло поинтересовался я.

— И не мечтай! — отрезвил меня Стрихнин и добавил так, словно делал мне огромное одолжение: — Временное явление переходного периода, уже ищу себе персональный апартамент.

Потом он с хрустом зевнул во весь рот, сообщил, что всю ночь работал, как папа Карло, и теперь хочет вздремнуть, для чего просит освободить кухонный диван, а заодно и кухню. В другой раз это дитя социализма получило бы у меня достойную отповедь, но сейчас я не стал отвлекаться на борьбу с мелким коммунальным хамством. У меня появилась мысль, и я ее начал не только думать, но и претворять в жизнь.