Александра Федоровна отрывается от батареи. Складывает в котомку икону Богоматери, свечу, бурую, восковую, пахнущую летним, заросшим школьным двором, и кажется ей, что свеча плавится в руках. Александра Федоровна смотрит на пустой, разграбленный красный угол. Кисти на рушнике чуть подрагивают.

– Надо форточку прикрыть, – напоминает себе Александра Федоровна.

* * *

На Ленина не горят фонари. Только внимательный красный глаз светофора на переезде предупреждающе вспыхивает, когда Александра Федоровна подходит к путям. Она крестится и переходит, надеясь, что все таки услышит свист приближающегося поезда.

Поезда нет. И Александра Федоровна, спотыкаясь, бредет по насыпи. У фундамента снега еще много, так что ноги проваливаются под хрустящую льдистую корку. Александра Федоровна расправляет полы пальто и садится у полусгнившего тополя.

Кособочка появляется затемно. Александра Федоровна видит ее темный вытянутый силуэт между сосен.

– Мамочка, мамочка, – пищит она Татиным голосом и устремляется к ней.

Александра Федоровна достает икону, но Косо бочка даже не замедляется. Шлепает мимо тополя и вперяет в нее горящие глаза.

Александра Федоровна стискивает зубы и поднимается. С силой выталкивает перед собой икону – руки заиндевели и почти не слушаются. Кособочка издает недовольный скрип и отшатывается.

– Ты хочешь избавиться от меня, мамочка?

Александра Федоровна заставляет себя кивнуть. Черная вытянутая рожа, глаза и рот еще глубже запали в череп, а руки вытянулись, будто… щупальца? Это не ее Тата, не ее дочь.

– Я тебя не признаю.

Черные щупальца вздрагивают. Кособочка взвывает и распластывается по земле.

– Ма а а! – Она ползет по снегу, подтягиваясь на руках, корчится и жжет Александру Федоровну взглядом, но женщина отворачивается: не признаю. Не моя. Не моя дочь это. И прижимает икону к груди.

– Уходи к черту! Там тебе самое место! Тварь бесовская!

Но Кособочка не уходит. Щупальца настырно ползут по ногам Александры Федоровны. Косо бочка ластится об них, трется уродливой, безлицей башкой.

– Ма а а, ты забыла меня, ни в могилку, ни назад.

И скулит, и воет надсадно, так что сердце заходится от узнавания.

– Ты и чашечку мою отдала, так ведь?

– Нет!

Александра Федоровна вскакивает. Рамка иконы трещит под ее пальцами, лопается, Богородица выскальзывает из ее рук и падает позолоченным ликом в грязь.

– Если держишь еще при себе чашечку мою, если глядишь на мой портрет, так почему не вернешь меня, мамочка?

Кособочка наклоняет голову. Будто Тата, нашкодившая, виноватая. Просящая. И лепечет едва слышно:

– Мамочка, ты верни меня… Ма а а…

Смрадный ветер от Кособочки холодит намокшие щеки.

– Ты найди мне девочку, приведи, я в ней жить стану. Ма а а…

Александра Федоровна протягивает руки, и щупальца обвиваются вокруг них. И сжимают осторожно. Ласково.

– Мамочка, ты верни меня, и она больше никого не будет забирать. Упадет мертвой и мертвой останется.