— Да вы бы хоть стекла до конца повыбивали! — причитает продавщица. — Вас же пополам разрежет!

— Рассия! Рассия! Вперед!

Бегу к Манежной. Хруст под ногами, как скрежет зубов огромного чудовища. Звук, как в детстве, когда, играя в прятки, мы с двоюродным братом раздавили бабушкину вставную челюсть и она так же мерзко хрустнула. Только теперь ощущение, что хруст этот умножают тысячи динамиков. Пустые пивные бутылки и банки, битые стекла, остатки разграбленных витрин хрустят под ногами бегущих. Рядом потерянный кем-то в толпе трехколесный велосипедик. Розовая пластиковая дуделка оторвалась, на нее наступают все, а в ответ она издает низкий унылый звук, отдающийся где-то внизу живота. И где теперь тот, кто приехал кататься по Манежной площади на этом велосипедике? Дай Бог, чтобы мама успела унести его на руках…

— Рассия! О-о-о-ле!

Бегу и понимаю, что мне страшно. Страшно за Арату, который полтора часа назад намеревался пойти сюда, в гущу одуревшей людской субстанции. Страшно за себя, неизвестно что здесь делающую и куда бегущую. Прежде во всех патовых ситуациях спасала профессия. Я начинала снимать и забывала про страх. Теперь понятия не имею, где моя аппаратура. Бегу просто для того, чтобы не остановиться посреди страха. Страшно остаться в этой жизни только наблюдателем.

На площади перед Большим театром развернувшиеся поперек обычного движения синие «Жигули» с распахнутой водительской дверью с места врубают задний ход и на запредельной скорости врываются на тротуар. Люди едва успевают разбежаться в стороны. Зад «Жигуля» врезается в рекламный щит. Кр-р-рах! Странно, что еще никто не упал замертво. В ста метрах отсюда уже несут кого-то на огромном полотнище триколора как на носилках. «Скорой» не подъехать. Подбегаю ближе — не Арата! Японца эти сраные «патриоты» на свой флаг не положили бы. Всматриваюсь — некто на флаге шевелится, жив!

— Рассия! Рассия!

Окончательно сбив дыхание, останавливаюсь. Колет в боку, будто проглотила ежа. Бегать я никогда не умела. На физкультуре кросс добегала последней, хватая воздух ртом, как рыба. Белая больничная униформа на мне стала грязно-горелого цвета.

Пока стою, держась за бок, чувствую, что кто-то замирает рядом. Оборачиваюсь. Два «дизайнера». Если Лешка велел меня охранять, то прозорливая Агата умудрилась послать охрану за мной даже в это пекло.

В руках у одного из «дизайнеров» мой кофр, которому я радуюсь запредельной радостью четвертого или пятого уровня подсознания. Спешно достаю камеру, и теперь, когда руки машинально делают дело, боль из правого бока уходит, «иголки» растворяются в ремесленной привычке. Рас-сия! Рассия, вашу мать!

Оранжевое, черное. Фон хорош, но цвет горящей «Ауди» не слишком гармонирует с залпом огня. Вот если бы подожгли что-то черное. Профессиональная циничность. Ага, вот и черный. «Гелентваген» горит. И номер знакомый — палки единичек и бублики букв «о». Вмятина на бампере и правом боку. Бедный «Связьтраст»! Теперь соседи решат, что и футбольный проигрыш Японии вкупе с погромом организовала я!

Вместе с медленно остывающей толпой кадр за кадром двигаюсь маршрутом этого беспредела за угол на Тверскую, мимо Думы, разукрашенной такой же, как у других зданий, паутиной битых стекол. Двигаюсь по проезжей части — по тротуарам идти опасно, осколки витрин время от времени с грохотом вываливаются на асфальт, то звучно раскалываясь, то складываясь, как огромные листы мятой бумаги. Перепуганные сотрудники ювелирного спешно спасают свои выставочные экземпляры. В соседних витринах спасать уже нечего.