— Она до завтрака натворит десяток гадостей, а потом будет жаловаться, что тост холодный! — вспылила Мошка. — Ох, сколько я про нее могу рассказать! Ну уж нет! Будь я проклята, если позволю ей победить после всего, что она сделала!

Мошка раскинула руки, как озверевшая сиреневая чайка.

— Она использует людей. А когда они лежат в крови у ее ног, она спешит прочь, чтобы не замарать атласные туфельки. Скеллоу был ее правой рукой, а она подвела его под пулю. Кстати, этот простофиля Бренд Эплтон в похищении не участвовал! Единственная его вина — что он как дурак влюбился в бездушную стерву и послушно делал все, что она скажет. Зато весь город хочет его крови, так что, если он не умрет от ран, его найдут и вздернут, и Тихоню тоже, если она будет его защищать. В этом прогнившем городе полно людей, готовых умереть за Лучезару Марлеборн, и она милостиво этим пользуется. Она видела Ночной Побор, она знает, что грозит ее родине. Но все, о чем она мечтает, — побыстрее уехать и найти себе теплое местечко! Пусть Побор захватывают Ключники или сам дьявол, пусть сэр Фельдролл сжигает его дотла, главное, чтобы она успела переехать в Оттакот, где есть шоколад! — Не лучшая речь в мире, но, когда говоришь от души, всегда получается бессвязно. Зато громко. — Она нас использовала! Она играла с нами! — Мошка беспомощно всплеснула руками. — Надо как-то разобраться! С ней… с Манделионом… с Побором…

— Мошка, малышка. — Клент покачал головой и начал загибать пальцы. — Во-первых, кто поверит нашему слову против ее слова? Мы кончим у позорного столба. Во-вторых, нельзя одновременно спасти и Побор, и Манделион. На этой стороне Длиннопера сэра Фельдролла удерживает лишь то обстоятельство, что Ключники захватили Дневной Побор. Будь счастлива, что этот город постигла такая участь. К тому же он с первой минуты тебе не понравился.

— А если сэр Фельдролл сожжет полгорода и пройдет через мост?

— В-третьих, — продолжал Клент, не обратив внимания на вопрос, — если у нас и были какие-то варианты, они остались по ту сторону ворот. Мы ушли из города и больше на его судьбу повлиять не можем.

Мошка тяжело дышала, разглядывая бойницы в обшарпанных стенах. Госпожа Прыгуша заламывала руки. Сумбур смущенно отводил глаза.

— Дитя, мы потратили столько сил, чтобы вырваться из этой вонючей дыры. Ты всерьез собираешься туда вернуться? — Клент покачал головой. — И как же? Пробить стену взглядом? Залезть в пушку, чтобы тобой выстрелили в город? Или пойдешь на поклон к Арамаю Тетеревятнику — вдруг он окажется в добром настроении?

Мошка ничего не ответила. Клент сделал две ошибки. Во-первых, счел, что она признала поражение. Во-вторых, через пять минут перестал за ней следить.

Мошка нашла убежище по следам колес. Побор и Оттакот связывала накатанная колея без единого поворота, но Мошка искала, искала и наконец обнаружила место, где следы кареты съехали с дороги. Она упрямо углублялась в холмы, несмотря на тревожное чувство, что вокруг умирают звуки. Ладно, что шум города и солдатского лагеря затих вдали, так и птицы перестали петь!

Причину девочка поняла, увидев первую сову. Та сердито нахохлилась на шесте, ушастая голова четко выделялась на фоне неба. Мошка долго ее разглядывала, потом подошла и подергала жердь. Не расправились крылья, не вспыхнули глаза. Сова закачалась вместе с шестом. Она была деревянной. Чуть дальше Мошка увидела такие же насесты.

Совы на палочке смотрелись забавно, но их взгляд заставлял чувствовать себя неуютно, тревожно… жертвой, мышью. Вот почему здесь так тихо: эти фигурки распугали всех птиц.

— Я ела рагу из совятины, — пробормотала Мошка.

Она прокладывала маршрут по грязным ранам на ярком мху, пахнувшем давленой зеленью, по раздавленным ягодам боярышника, а потом раздвинула стену вереска и увидела ту самую карету.