— Хайнак — это на самом деле Ганс Штауб, — сказал он мне. — Теперь настала моя очередь.

Видя, что я не понимаю, он объяснил мне со злостью, словно и моя доля вины была во всех этих несчастных случаях, что Рудольф фон Курлиц попал под поезд в окрестностях Мехико, а Эрнест Гармиш утонул неподалеку от Венеции. Он сообщил, что Эйхману было известно, где скрываются эти трое, что он также знал, кто такой Поль де Баер и где он скрывается.

— «Они» заставили его заговорить, — сказал он в заключение, — каждого можно заставить заговорить!

— Может быть, все это простые совпадения.

— Вы на редкость тупы, — проговорил он. — Однако вы знаете, какие дипломатические осложнения повлекло за собой похищение Эйхмана. Будьте уверены, им не нужны новые скандалы. Они вынесут «свой» приговор и приведут его в исполнение на месте, без лишнего шума, с помощью заинтересованных правительств. Доказательство тому: фон Курлиц, Гармиш, Штауб… Не знаю, как они устроят это со мной, но я в них верю. Успокойтесь. Вероятнее всего, это произойдет еще не завтра. Они не будут спешить. Они не станут довольствоваться откровениями Эйхмана. Они должны будут удостовериться, кто я на самом деле, подобно тому как они убедились, кто такой Штауб и все остальные. А уж тогда… Простите меня. В конечном счете вас это не касается.

С этой минуты я поняла, что он больше не хочет делить со мной свое одиночество, что нашему союзу настал конец. Некоторые вещи он мог доверить только Франку. У них было общее прошлое, перед которым отступали недолгие годы нашей совместной жизни. Приезд Жака ускорил развязку, но не спровоцировал ее. Если бы даже Франк не придумал свой ужасный роман, мы бы все равно, Мартен и я, стали противниками. Я снова и снова твержу это себе, потому что все еще достаточно глупа и испытываю угрызения совести, думаю, что, вероятно, я не та жена, которая нужна была Мартену. У меня нет уже никаких ориентиров. Я пытаюсь понять, как мне следует вести себя. И думаю, что Мартен уже многие годы носит в себе этот ужас, который ни на минуту не отпускает его. Он всегда держался мужественно. Он всегда отличался удивительным достоинством. Он вынуждал себя, вынуждал нас жить, соблюдая все условности, на широкую ногу. Он и по сей день вызывает у меня восхищение. Но я больше не выдерживаю. А в это время Жак бросает на меня полные обожания взгляды. Мне хотелось бы взять его за плечи, встряхнуть, причинить ему боль. Здесь не место музыке!

Жак пытается отомстить мне за мою холодность. Он заметил, что мелкие странности человека, роль которого он исполняет, ранят и мучат меня. И старается повторять эти пугающие меня жесты как можно чаще и как можно естественнее, и в этом, несчастный, он достиг совершенства! Он и не подозревает, что Мартен задыхается от ненависти. Эта карикатура на него самого, которую он сам так охотно создал, воспринимается им теперь как вызов. Я вижу, как судорожно сжимает он руки, когда Жак в течение двух минут отряхивает лацкан пиджака, где пепел от сигареты оставил серое пятнышко. Мартен никогда не желал видеть себя таким, каков он есть. Пусть Жак на него совсем не похож, но для Мартена видеть свои собственные привычки как бы отраженными в кривом зеркале — тяжелое испытание. Он бросает на нас, на Франка и на меня, возмущенные взгляды, словно мы над ним издеваемся. И хуже всего то, что он к тому же должен постоянно следить за собой, чтобы не сделать по неосторожности один из тех жестов, которые так отвратительны ему у Жака.