— Жаль… Всё больше убеждаюсь, что лучше бы попал в тело простого возничего, каким и доживал свою жизнь на Земле, а не в извращённого аристократа. Кусок хлеба, добытый честным трудом в компании верящих в тебя людей, намного вкуснее всех этих ублюдских «разносолов». Ещё ничего не случилось, а уже тошнит от будущего.

— Не всё так печально, — возразил Жанир. — И среди простых борга, и среди избранных хватает всяких — хороших и плохих. Мерзость всегда заметна больше, отравляя жизнь. Тебе не повезло с телом, но повезло с новой семьёй. Достойные люди! Даже наш канган Тойбрел Звейницилл справедливый человек, не желающий никому зла без веской на то причины.

— Ага! Поэтому чуть не траванул!

— За дело же. И пока отказался от этого намерения — учти это в своих умозаключениях.

— Слово «пока» мне не нравится… Что ты, Ваше Безгрешие, наплёл ему про меня?

— Меньше ехидства, Ликкарт! — быстро поставил на место присмер. — Я, конечно, теперь как бы близкий тебе человек, но помню, кто есть кто.

— Извините! — искренне покаялся я. — Мозги старые, да молодое тело даёт о себе знать. Видно, гормоны.

— Гормоны?

— Кровь горячая кипит, если вкратце.

— А! Так бы и сказал! Понимаю! Даже хорошо, что таков — больше на прошлого Ликкарта похож. Только не перестарайся. Всё! Мне пора! Не одним тобой день наполнен. Обживайся, думай, приведи себя в порядок и… рассмотри, что хотел у себя под пупком рассмотреть! — закончил шуткой разговор жрец, давая понять, что удовлетворён диалогом.

Один оставался недолго. Буквально через пять минут явился Патлок Болтун, уже не в потёртом костюме тюремного стражника, а в достаточно приличном прикиде, пусть и не очень знатного, но и не последнего воина. На пальце большой серебряный перстень, рубашка с большим, расшитым узорами воротником, лежащим поверх добротной кожаной куртки, стойкий запах местного парфюма… Красавец! Блюдёт себя, дамский угодник! Правда, и этот вид может быть ещё одним театральным костюмом, а на самом деле, дома в шкафу вдали от посторонних глаз висит родная ряса мерта, по которой Патлок очень скучает. Совсем не удивлюсь подобному!

— Ну что, Ваш Милсердие! — с ходу заявил он. — Тута повеселее жить будет! Чегось изволите? Поедите или омовение вначале?

— Мыться! — не раздумывая, почти прокричал я. — Чувствую себя мусорной кучей, а не человеком!

— Понимаю. Оно завсегда так, когда в простолюдинской тюрьме отсидишь! Вот, помню, с десяток рундин назад…

— Воды! Много и тёплой! Нет! Горячей! Всё тело зудит от грязи!

— Ох, прощения просим! Опять заболтался, значится! Щас бездельников позову — всё будет!

Два дюжих хлопца сноровисто натаскали воды. От их предложения банных услуг наотрез отказался и, забравшись в чан, долго тёр себя мочалкой из коры какого-то дерева, обильно посыпая розовым пенистым порошком. Ополоснулся, вытерся насухо и, облачившись в новую, заботливо принесённую Патлоком одежду, снова направился к зеркалу.

Да! Так намного лучше! Теперь вижу, что не простых кровей, а благородных! Оранжевая блестящая сорочка, накинутый на неё жилет, штаны с лёгким галифе и невысокие мягкие сапоги — всё сидело как влитое. И пусть одежда была с лёгким намёком на небрежность, но это только подчёркивало её дороговизну. Даже недельная небритость была к месту, придавая некую ироничную мужественность.

Долго рассматривал себя, придавая телу различные картинные позы и строя гримасы. С мимикой ещё надо поработать — привык к прошлому невзрачному лицу и пытаюсь скрыть дефекты стёршихся от времени зубов или блёклость старческих глаз.