— Знаешь, скажу я тебе, огромное преимущество иметь в замке ребенка. Дитя отвлекает внимание нашей чертовки миссис Холл, и она не возникает у постели, как только я начинаю заниматься с тобой любовью.

— Парис, ты знаешь сам, что любишь ее не меньше меня!

— Да, конечно. Но она предсказуема, как флюгер. И когда я готов, я не могу рассчитывать, что она не появится под каким-нибудь предлогом и не пробудет до тех пор, пока я не растрачу свою энергию зря.

— Дамаскус права. Мужчины очень вульгарны, — засмеялась Табризия.

— Ты такая красивая, что у меня дыхание перехватывает, — с нежностью сказал Парис.

— О дорогой, я чувствую себя, как свинья, наевшаяся инжира, — возразила она.

— Да ты никогда не выглядела так прелестно! — заявил он.

— Иди, я покажу тебе!

Он взял ее на руки и понес к зеркалу. Она привалилась к его сильному телу, и они принялись рассматривать свое отражение. О, сколько раз за прожитое вместе время они так делали! Сейчас они являли собой настоящую картину счастья и никогда раньше не чувствовали себя ближе друг другу. При взгляде на их отражение у Табризии вырвались слова:

— Возьмите канву вашей жизни и нарисуйте на ней рай. А потом входите в него.

Жизнь была тяжелая, но она научилась быть счастливой сейчас, сегодня, не припасать счастье на будущий день, который может никогда не наступить.

Глава 20

Подули резкие октябрьские ветры. Холмы, окрашенные в сентябре папоротниками красно-бурого цвета, превратились в мрачные серо-коричневые. Промозглые морские туманы по утрам превращали горизонт в бесконечную череду оттенков серого. Влажность пропитывала абсолютно все в доме — в шести шагах от камина уже было сыро.

Трой удивительно хорошо поладил с Адамом Гордоном, они вместе ходили на бесконечные охоты, в то время как Александрия и Табризия неустанно шили наряды для ожидаемых младенцев. День ото дня Табризия все больше горела от нетерпения стать матерью.

С наступлением ноября стало холоднее, но суше. Бледное зимнее солнце светило довольно ярко, но тепла не давало. Ребенок должен был появиться в этом месяце, и Парис не мог скрыть озабоченности из-за приближающегося испытания для его любимой. Он решил поехать в Эдинбург за настоящей умелой акушеркой и поселить ее в Кокбернспэте на период до и после родов. Хотя жена его была в прекрасном состоянии и не казалась слишком тяжелой, но через несколько недель ей рожать, и он решил не испытывать судьбу. Он уехал на заре, чтобы вернуться с акушеркой задолго до темноты.

Табризия пошла в кладовую рядом с маслодельней, хотела взять травы для белья, чтобы оно пахло свежим сеном. И тут она с удивлением увидела, как, сильно запыхавшись, во двор въезжает на лошади Маргарет.

— Что случилось? — взволнованно спросила она.

— О Табризия! Твой отец… У него приступ. Я не думаю, что есть надежда… Он умирает, он все время спрашивает про тебя.

— Заходи, Маргарет, я переобуюсь и оденусь потеплее.

Маргарет скользнула взглядом по ее увеличившемуся животу:

— Скоро рожать. Вряд ли тебе стоит ехать. Я говорила Магнусу, сейчас тебе надо думать кое о чем поважнее, чем он.

— Конечно, я поеду, — настаивала Табризия. — Просто пойду оденусь потеплее. Я прекрасно себя чувствую. А что за приступ? Он очень мучается?

— Давай скорей, мы можем поговорить по дороге в Танталлон, — ответила Маргарет.

Табризия быстро вернулась, уже в меховой накидке.

— Я только скажу Александрии, что еду в Танталлон.

— Да я ее видела, — быстро солгала Маргарет.