Они зашли в домик, затем через несколько минут вышли и направились в лес. Роберт спешился, протянул руки к Эрлев и внес ее в домик. В полумраке комнаты он заглянул ей в лицо, погладил по щеке и спросил:

— Ты знаешь, зачем мы приехали сюда?

Эрлев кивнула, и он наклонился, чтобы поцеловать ее. Девушка задавала себе вопрос, что такое грех и что такое рай. Он не женится на ней, она понимала это. И, значит, это был грех, но грех сладостный. Эрлев волновал исходящий от Роберта аромат, ее колотила дрожь. Она погладила его руку и ощутила стальные мускулы. Его губы были столь настойчивыми, что заставляли позабыть обо всем, и она почувствовала сладостное головокружение.

Роберт оторвался от нее и посмотрел ей в глаза. Она дотронулась до его щеки и еще раз восхитилась его красотой.

— Будь нежным со мной, мои господин, — шепотом сказала она.

— Я буду очень нежным.

Он был искренен в своем обещают, хотя его сжигал огонь страсти. Его пальцы дрожали, когда он раздевал Эрлев. Роберт бросил на пол свою одежду, опустил девушку на убогий соломенный тюфяк и подумал, что она достойна того, чтобы носить меха и шелка. Груди у нее были крепкие и высокие, они упруго выскальзывали из его рук и были такими сладкими на вкус. Ее тело быстро разогрелось и стало влажным, и хотя обещание Роберта быть нежным очень скоро забылось, Эрлев не жаловалась и не протестовала. Для девственницы начало было слишком бурным, но вскоре Эрлев позабыла о боли и всецело отдалась нараставшему сладостному ощущению, восхищаясь способностью мужской плоти столь глубоко проникать в нее.

В конце концов она закричала и прильнула к Роберту, взмокшая, дрожащая и потрясенная. А он засмеялся беспричинным счастливым смехом. Густела тьма, но он не хотел ехать домой, не хотел расставаться с ней. Они лежали голые на тюфяке, он перебирал ее пальцы, а она рассказывала об отце. Роберт думал о том, что Анри навестит его и компенсирует утрату, понесенную его дочерью. Хотя эта умненькая девушка с живой улыбкой не была леди и, следовательно, Роберт не мог на ней жениться, он был искренне очарован ею.

Пришла ночь, и любовный бой разгорелся вновь. Роберт не мог насытиться ее обольстительным девичьим телом и удивительной чувственностью. И лишь затем они заснули, удовлетворенные. Усталая Эрлев думала, что заснет сном младенца. Однако она не могла забыть пережитого ею сладостного возбуждения и, глядя в потолок, вновь и вновь переживала прошедшую ночь любви. Засыпая, она полагала, что и во сне увидит юного графа.

Вместо этого она погрузилась в мир странных кошмаров. Огромный черный человек навалился на нее, а когда он удалился, она осталась голой, одинокой, дрожащей. К тому же она не могла двигаться. А глубоко в ней, там, где ее любовник излил свое семя, она ощутила движение. Она увидела, что из нее начинает расти дерево. Оно было высокое, громадное, ветви раскинулись так широко, что скрыли все вокруг. Она стала кричать.

Роберт проснулся, обнял и успокоил дрожащую Эрлев. Он с изумлением выслушал ее сон о дереве.

— Я не посеял в тебе никакого дерева, — смеясь, сказал Роберт и ласково погладил девичий живот и треугольник волос. — Может быть, крошечного младенца, сына или дочку, но непременно и в плоти и крови. Именно этому дает начало мужское семя, но уж никак не дереву.

И она тоже стала смеяться. Затем они опять затеяли любовную игру, и Эрлев стала задыхаться от сладости и восторга. А после отдыха возобновилась любовная схватка.

Вскоре Эрлев действительно обнаружила, что в ней зародилась новая жизнь. Она часто вспоминала свой сон, и ей становилось страшно. Она решила рассказать его матери. Правда, ее мать не очень обеспокоили страхи дочери, ибо к тому времени их семья стала ощущать плоды доброго расположения Роберта. Братья Эрлев получили небольшие должности при дворе графа. Дело отца разрасталось и процветало.